Он говорит
Шрифт:
Эффи упрямо поджимает накрашенные яркой помадой губы, когда Хеймитч равнодушно пожимает плечами на её замечание по поводу внешнего вида. Такое незначительное и робкое, оно вызвало лишь усмешку на губах Эбернети. Такую ленивую, раздражающую, но явно любимую самим Хеймитчем. Фирменную, которую он оттачивал на прошлой сопровождающей, что работала с ним до неё, Эффи.
Эффи по капле теряет свое терпение, которое, как она думала, бесконечное: Хеймитч совершенно не умеет общаться со спонсорами и людьми, занимающими высокие посты в Капитолии. Она вынуждена извиняться за его хамское поведение, покрывая этих «жирных ублюдков», как однажды выразился сам Эбернети, толстым
Эффи злится, когда Эбернети заявляется в их пентхаус с какой-то девицей, слишком ярко накрашенной. Эффи злится, когда Хеймитч ещё в гостиной при ней забирается руками под короткий, чересчур короткий, подол платья этой самой молодой дивы, а та противно хихикает, раздражая Эффи своим писклявым голоском. Она злится, когда слышит громкие и фальшивые, она уверена в этом, стоны это «певички», которые, кажется, слышны во всём Тренировочном Центре.
Эффи удивляется, когда Эбернети заходит в её комнату. Она удивляется ещё больше, когда не улавливает от него перегара, который постоянно с ним, Хеймитчем, как «верный друг и боевой товарищ». Она удивляется, когда он присаживается на краешек её постели, а потом извиняется: за обидные слова, сказанные когда-то в порыве злости; за хамское поведение, не позволяющее им найти какого-нибудь спонсора; за те ночи, когда она вынуждена была терпеть все те крики и стоны от его девушек на одну ночь.
Эффи краснеет, смущенно опуская взгляд, когда Хеймитч, взяв её за руку, тихо говорит:
— Ты необычная.
========== 27. Я знаю. ==========
Он достает очередную бутылку ликера, с громким звуком открывая её. Так, чтобы Эффи на том конце телефона слышала это. Хеймитч, возможно, делает это специально, ведь знает какая последует реакция. И он не ошибается в своих предположениях, вслушиваясь в её раздраженный голос.
— Ты опять пьешь? — её протяжный вздох вызывает ухмылку на губах Эбернети. Он делает большой глоток, продолжая держать трубку у уха. — Ты ведь обещал, что больше не будешь.
— Я знаю, — откидывается на спинку стула, поднимая голову вверх, медленно скользит взглядом по потолку. Тринкет сейчас сидит на диване в своей новой квартире, закинув ногу на ногу, устало сжимает большим и указательным пальцами переносицу. Он в этом уверен. Он знает её слишком хорошо, чтобы ошибаться. А ещё он знает, почему она звонит ему в час ночи. Знает, но хочет это услышать от неё.
Хеймитч со звоном ставит бутылку на стол, подается вперед, вслушиваясь в тишину. Сбросила? Нет, она ещё тут, только молчит. Собирается, видимо, с силами.
— У меня новая квартира, — голос её тихий и неуверенный. Эбернети придирчиво осматривает столовые приборы, лежащие на тёмной деревянной поверхности, немного поражаясь её трусости.
— Я знаю, — он действительно знает. Капитолийцем, дома которых оказались почти стерты с лица города в ходе боевых действий, предоставили новые жилища. Плутарх сам ему об этом говорил, когда Хеймитч последний раз был в Капитолии. Хвастался, что это его план. Говорил, что все жители благодарны ему. Как же. Хеймитч знает как минимум одну не особо довольную даму, которая сама жаловалась ему на всё это. И сейчас эта дама молчит, только громко дышит прямо в телефонную трубку. Она, возможно, специально это делает. Ему в отместку.
— Плутарх нашел мне новую работу. Там платят больше, — в голосе
— Я знаю, — обхватывает горлышко бутылки и делает два глотка, немного морщась. Хеймитч удивлен, что его собеседница не спрашивает, откуда он это знает. Догадывается, скорее всего, что он поддерживает связь с Плутархом. Каждую неделю, в воскресенье, Хевенсби звонит ему ровно в десять вечера, начиная рассказывать. А Хеймитч слушает, изредка только что-то спрашивает, уточняет.
— Я встретила одного парня, — голос Тринкет начинает дрожать, выдавая её страх с головой. В серых глазах Эбернети вспыхивает огонек. Неужели они подошли к финишной прямой всего разговора?
— Я знаю, — Хеймитч думает, что сегодня ему не придется говорить ничего, кроме простого «я знаю». Он даже немного рад этому: не придется сильно напрягаться, чтобы придумывать какие-то сложные ответы, над которыми некоторые раздумывают ещё минут десять, тупо пялясь в одну точку.
— Он сделал мне предложение.
— Я знаю, — Эбернети отставляет от себя бутылку, представляя удивленное лицо Тринкет. Он не говорит, что Плутарх как-то «случайно» проронил эту фразу в очередной вечер очередного воскресенья. Он сказал это нарочито медленно, ленивым голосом, будто это какая-то повседневная новость. Хеймитч удивился, конечно, но не стал заострять на этом внимание.
— И я отказалась, — голос его собеседницы понижается до шепота, а Хеймитчу становится её немного жаль.
— Я…
— Из-за тебя, — она выпаливает это быстро, будто боится своих слов. Хеймитч улыбается, откидываясь на спинку стула. Он, наконец, услышал это. Не зря, оказывается, ждал почти семь месяцев.
— Я знаю.
Хеймитч знает, что Эффи сейчас сидит на диване в новой квартире, вытирая мокрые дорожки слез. Он знает, что на её губах появилась слабая улыбка, которая может померкнуть в любую минуту. А ещё Хеймитч знает, что завтра же Эффи отправится на вокзал и купит билет до Двенадцатого. В один конец.
========== 28. Мы обязательно встретимся. ==========
Неровный гул голосов отвлекает от не самых приятных мыслей, что не может не радовать. Прощание с дорогим тебе человеком — не самая приятная вещь, которую я бы предпочла пропустить. Пропустила бы, если бы он не изъявил желание проводить меня, даже не слушая мои отказы. Он слишком упертый, чтобы отступиться. Если уж чего-то хочет, то добьется этого непременно.
— И зачем ты вызвался проводить меня, Хеймитч? — поворачиваю голову к своему другу, смотря на сосредоточенный профиль. Да, другу. Самому лучшему, я бы сказала. Хеймитч пожимает плечами и встает со скамейки, одергивая рукава серого, как и его глаза, пальто.
— А ты против? — его наигранное удивление вызывает у меня слабую улыбку. — Могу уйти, если хочешь.
— Нет, — я ведь и правда не хочу, чтобы он уходил. Хочу, чтобы он уехал со мной, но…
Всегда есть какое-то «но». Иногда это «но» бывает маленьким, совсем незначительным. О таком «но» можно и забыть, если хочешь. А иногда бывает и большое, просто огромное «но», от которого нельзя так просто избавится: всё тебе говорит о том, что ты должен остаться. У Хеймитча как раз и есть это большое «но», о котором он мне не говорит. Просто переводит разговор в другое русло, если я спрашиваю об этом.