Олигарх
Шрифт:
В путевом дворце Твери светлейшего князя Алексея Андреевича ждали две комфортабельных кареты, запряженные четверками лошадей, а на двух почтовых станциях были приготовлены смены упряжек.
Отдыхать в Твери мы не стали, две кареты позволяли дальше ехать с комфортом, в них было тепло. Просторно и можно было лечь. Особенно мне, я ехал один.
Дорога от Твери была хорошо расчищена, да и состояние её было вполне приличным. Главной тверской проблемой была речная переправа, летом это был наплавной мост, зимой соответственно зимник, а вот во время ледохода это была беда.
Но сейчас зима
До Москвы мы ехали всего ничего, двенадцать часов, после вынимающей душу черепашьей скорости предыдущих дней, мне казалось что карета не едет, а мчится.
В Москве мы задерживаться не стали: ужин, сон, завтрак и вперед. Я твердо решил продать московские дома и желательно побыстрее, поэтому господин Охоткин поручил заняться этим своему слуге и компаньону Яну.
Ян был из обедневших остзейских дворян. Вдобавок его отец был еще и заядлым картежником и в конечном итоге проигрался в пух и прах. Играл он уже со всеми подряд и за долги ему скорее всего открутили бы голову, но рижский губернатор Христофор Бенкендорф спас бедолагу и взял к себе служить. Затем отставному генералу стал служить и его сын Ян. После смерти генерала Ян пошел служить его сыну, который и определил его к господину Охоткину.
Ян был скорее напарником или компаньоном господина Охоткина. Он был грамотен, достаточно хорошо образован и ему часто давались и деликатные ответственные поручения. Своего дворянства он не утратил, но при необходимости выполнял и обязанности слуги Сергея Петровича.
Поэтому Яну и поручили провести быструю предпродажную подготовку всей московской недвижимости князей Новосильских и если нарисуются выгодные предложения начать продажу.
В Москве я решил не задерживаться в буквальном смысле ни на минуту: небольшой перекус пока перезакладывают лошадей и вперед, в Коломну.
Подмосковные имения были не чисто подмосковными. Наши имения были расположены вдоль Оки в двух губерниях: Московской и Рязанской. Это были исконные вотчины князей Новосильских, дарованных нашим предкам первыми московскими князьями. Основной массив земель был на левом, московском берегу как и большинство деревень. Заокские земли были между двух рек: Окой и Осетром. Они были чрезвычайно живописные и очень ценились нашими предками.
Прадед, а особенно дед стремились сосредоточить что бы имения в одном месте и преуспели в этом. Поэтому он продал матушкино имение и купил ей соседское имение.
Когда мой дед умер, то было два больших имения: московско-рязанское, но его называли московским и нижегородское. Третье имение — Нарвская мыза, не шла ни в какое сравнение с двумя первыми. Потом родитель зачем-то обзавелся и Пулковской мызой.
Центром имения было большое село Новоселово, раскинувшееся вдоль более высокого берега Оки. Село было немаленьким: почти пятьсот дворов и больше двух тысяч жителей. Центром села была площадь на которой стояла большая Петропавловская Церковь. В селе было четыре улицы, все они начинались от площади, две шли вдоль Оки и две перпендикулярно реке.
На южной околице села стояла господская усадьба центром которой был большой трехэтажный столетний дом.
Всего в имении было почти тридцать тысяч десятин земли и почти сорок тысяч крепостных.
Новоселовское имение было можно сказать почти родным, здесь прошла большая часть детства юного князя Алексея и я быстро как бы узнавал знакомые места и лица дворни и крепостных. Возвращение в родные пенаты было приятно и очень не хотелось, чтобы старый бурмистр Потапыч оказался вором.
Всю дорогу из Питера Матвей и Сергей Иванович проводили для меня ликбез по жизни в Российской империи. У меня, в смысле у князя Алексея до моего попадания, была репутация ботаника, если использовать терминологию 21-ого века: с детства сторонился общества, особенно светского, до тринадцати лет жил в деревне, очень любил читать и сам пошел учиться в университет и в итоге последние три года только и грыз гранит науки. В итоге даже толком не было знакомых в свете, общался преимущественно с беспородными и беспортошными. Мне было совершенно не понятно почему родителю был так безразличен его отпрыск, практически все чему обучали молодых дворян прошло мимо.
Поэтому мои наставники не стали забивать себе голову выяснением чего я там знаю и умею и попытались мне все объяснить сплошняком. Первой скрипкой был Сергей Петрович, а Матвей был так сказать на подхвате. И надо сказать у них получился вполне приличный ликбез по России 19-ого века.
Еще в Питере у меня сложилось интересное впечатление о жизни князей Новосильских. Если отбросить в сторону все лямуры родителей, то я бы сказал, что эта семейка застряла где-то в прошлом веке.
И первые дни, проведенные в Новоселово, подтвердили мой вывод.
За три года, прошедшие после отъезда юного князя на учебу в столицу, в имении ничего не поменялось. Я без труда как бы «вспоминал» имение и легко ориентировался в окрестностях. К сожалению для окружающих, но на самом деле к моей внутренней радости, от того близкого круга, в котором я вращался в детстве, в имении никого не осталось, кроме нашего бурмистра Филиппа Потаповича и конюха Илюхи.
Родители своим вниманием большие имения последние годы не жаловали и в Новоселово были последний раз три года назад, когда увозили меня в столицу. За три года кого-то из дворни взяли в столичные дома, а кто-то просто разбежался и Потапычу пришлось в пожарном порядке укомплектовывать штат прислуги.
Днем 15-ого февраля Сергей Петрович сказал, что он готов доложить мне свои выводы.
Матвея еще не было, он с утра подался в одну из заокских деревень, где нужна была помощь какой-то родильнице. Я его ожидал ближе к ужину и решил охоткинский отчет отложить до вечера.
Мой расчет оправдался, Матвей успел к ужину и после традиционного в имении чая с вареньем, господин Охоткин начал свой доклад.
— Должен сначала, ваша светлость, признать свою ошибку. В этом имении было не в воровстве бурмистра, а в его нерадивости, человек просто не на своем месте. Воровать он не ворует, когда-то был хорош, но сейчас его надо менять, — я слушал и молча кивал головой, моё мнение было таким же.