Ола
Шрифт:
А я уже его за средний палец тяну – верное средство, если нутряность прихватило. Тяну, значит…
– Нет, нет, Начо! Хворь моя скорее меранхолическая, правильнее же выразиться «меланхолическая», ибо слово сие, в языке нашем искажаемое, от греческого происходит…
И тут я пуганулся – всерьез. А не спятил ли толстячок наш? То-то после замка он сам не свой!
– Надо бы лекаря, – заметил Дон Саладо. – А не ведаешь ли ты, Начо, есть ли таковой в селении ближайшем?
Я только отмахнулся. Селение, ближайшее которое, это Касалья-де-ла-Сьерре, не селение даже – городок. Да только откуда там
…Хоть, по мне, что лекари наши, что крысоморы – одни других стоят. Не все, конечно. Но многие!
– Суть же хвори моей, – продолжал меж тем лисенсиат, – в неадекватности, с которой я мир наш воспринимаю.
Как услыхал я слово «неадекватность», так сразу понял: лечить! Лечить – и немедленно!
Кое-что мы с Доном Саладо все-таки уразумели. Не спятил толстячок, хвала Деве Святой. Не спятил – но кажется ему, сеньору Рохасу, что все-таки завелись в башке его ученой тараканы. А отчего – не говорит. Мы его и так спрашивали, и этак. Есть, стонет, причина, а потому, мол, в себе я сомневаюсь.
А я на Дона Саладо между тем поглядываю. Ну, точно, он заразу разносит! Сначала я чуть было не повелся с мечом этим щербатым да с василиском (вспомнить стыдно!), теперь вот сеньор Рохас, даром что ученый человек. Только у него, книжек начитавшегося, башку на другую сторону перекосило.
Вздохнул я, припомнил всю толстячкову систему, которую он на идальго нашем опробовать хотел.
Все равно, хуже не будет!
– А доставайте-ка, сеньор лисенсиат, бумагу! – велел я. – И окуляры свои не забудьте. Сейчас с божьей помощью рисовать станем!
Подчинился! Бумагу достал, лаписьеро свой свинцовый.
– Извольте, сеньоры! Да уж не знаю, будет ли толк…
Сначала мы за горы взялись, которые вокруг. Толстячок их рисует, а мы смотрим. Смотрим – и успокаиваемся понемногу. Все как есть: скала двуглавая, скала с уступом, вот и ущелье, вот и башня вдали, старинная, еще мавры строили.
…И ведь что любопытно: Дон Саладо тоже в деле нашем участвует, на рисунок глядит, и – ничего. В смысле, ни замков, ни великанов. Видать, просветление на дядьку нашло. И славно, если так!
Покрутил лисенсиат рисунок в пальцах своих пухлых, оглянулся:
– Нет, все равно не так все! Ибо неадекватность моя прежде всего с замком, что мы недавно покинули, связана.
Делать нечего – стали замок рисовать. И со стороны ворот, и со двора, и даже зал тот, где мы трапезничали. И снова – точь-в-точь! Но толстячок все свое гнет, не успокаивается:
– Увы, сеньоры, увы! Наука ведает случаи, когда затмение сразу на многих находило, причем видели все одно и то же…
Тут уж меня оторопь взяла. Это на что же он намекает? Что нам всем замок этот привиделся? И дон Хорхе? И сеньорита Инесса?
Расстегнул я ворот, булавку с камешками синими потрогал, затем отвернулся, платок с узлами достал.
Все на месте. Значит, не спятили мы. По крайней мере я.
– Если бы мне удалось зацепиться за деталь некую! – вздыхает толстячок. – Наваждения, как правило, из уже виденного и ведомого возникают. Ежели бы вспомнил я в замке том нечто, никогда прежде мне не встречавшееся! Ибо нахожу я в сеньоре Новерадо некое сходство с портретом, мною виденным в Саламанке…
И тут меня словно кувалдой
– А книги? – воскликнул я. – Вы же книжки полдня смотрели да на бумажку чего-то записывали!
Чуть не подпрыгнул толстячок. Засуетился, из сумы седельной бумагу достал – ту самую, с которой из замка выехал.
– Да-да, конечно! Книги… Их там, сеньоры, оказалось не слишком много, однако же каждая – истинное сокровище. Вот, пометил я, летопись времен готских, написана в дни короля Родриго, что враждовал с родичем своим Хулианом…
Окуляры поправил, подумал. Погрустнел.
– Однако слышал я о летописи той прежде и отрывки читал. История же вражды Родриго с Хулианом, который и привел мавров на землю нашу, всем известна…
– Так нет ли чего иного, сеньор? – подхватил Дон Саладо. – Того, что неведомо было вам прежде?
– Вот! – пухлый палец уперся в какую-то строчку. – Рукопись, в коей содержится неведомая мне прежде поэма о великом Сиде. И хоть отсутствует в рукописи той начало, однако же поэма поистине прекрасна. Даже запомнил я некоторые строчки…
Зажмурился толстячок, шевельнул усиками.
– Да, вот! Послушайте! Всадники… Да, точно!
Всадники шпорят, поводья ослабив.Ворона в Биваре взлетела справа,А прибыли в Бургос, слева взлетает.Мой Сид распрямился, повел плечами:«Вот, Альвар Фаньес, мы и в изгнанье,Но с честью в Кастилью вернемся обратно».Вступает в Бургос мой Сид Руй Диас,С ним шестьдесят человек дружины.Встречать и мужчины и женщины вышли.Весь людный город у окон теснится.Бургосцы плачут в большом унынье.Каждый твердит, взирая на Сида:«Честной он вассал, да сеньором обижен».Дать ему кров им в охоту, но страшно…– Стихи о великом Сиде! – вскричал мой идальго, даже до конца не дослушав. – И притом неведомые даже мне, хоть немало я слышал об этом замечательном рыцаре! Поистине, вам не о чем беспокоиться, сеньор Рохас, самому такое не придумать и в бреду, конечно же, не услышать.
И вновь послышался вздох, но уже совсем иного рода.
– И в самом деле, сеньоры, в самом деле! – сеньор лисенсиат даже окуляры снял, на солнышко взглянул. – Не придумать мне такого, тем более стихи эти сложены на старинном наречии и забытым ныне размером… Но хотелось бы еще, еще что-то, чтобы уже никаких сомнений…
Палец снова заскользил по бумаге.
– Есть! – теперь сеньор лисенсиат уже улыбался. – Мне надо было про это сразу вспомнить. О таком я точно нигде не слыхал и придумать тоже не мог…
Встал, ручки свои потер, вновь на небо посмотрел.
– Как славно, сеньоры! Как славно, что разум мой в порядке, хоть и засомневался я изрядно, потому как имелась причина, показавшаяся мне веской…
А меня уже и любопытство разбирает. И в самом деле, что такого могло случиться, чтобы сеньора Рохаса с толку сбить?