Око за око
Шрифт:
— Но такое богатство делает Пергам опасным Риму!
— Верно. И — желанным! — многозначительно поднял палец Эмилиан.
— Но мы не в состоянии пойти на него войной! — напомнил претор.
— И это верно. Значит, нужен иной путь.
— Дружба?
— Дружба может быть только с равными!
— Не война и не дружба? — претор с любопытством взглянул на консула. — Ты предлагаешь что–то третье?
2. Вторая половина правды
Сципион Эмилиан огляделся вокруг и, даже убедившись,
— Да! Иначе я не заводил бы весь этот разговор! То, что я тебе сказал, лишь половина правды. Своему быстрому взлету Пергам обязан не только тучным пастбищам и удобным гаваням. Не только воинской храбрости и дипломатической ловкости своих базилевсов. Этому он обязан в первую очередь нам, римлянам.
Консул в упор взглянул на претора:
— Разве случайно диадема Эвмена, отца нынешнего царя, была украшена камеей с изображением моего славного деда? Ведь именно по предложению Сципиона за участие пергамцев в Сирийской войне сенат даровал Эвмену Эфес, Мизию, Ликаонию, обе Фригии. Все это втрое, впятеро увеличило доходы Пергама и в итоге до отказа наполнило его казну. Не пора ли теперь возвращать нам долги?
Теперь уже претор вопросительно посмотрел на консула.
Тот выдержал его взгляд и усмехнулся:
— Пусть Эвмен умер. Но жив Аттал. Какая нам разница — пусть вернет он. Да, он слушает нас во всем, провел в наших интересах у себя финансовую реформу, усилил налоговые поборы, но этого мало! Мы дали его отцу гораздо больше. А Рим никогда и ничего не дает даром!
— Разве Аттал расстанется добровольно с частью своих сокровищ? — усомнился претор.
— Речь идет не о жалкой части! — отрезал Эмилиан.
— Тем более! Я слышал, что Аттал глуп и безволен. В последнее время он совершенно ушел от государственных дел, уединился и даже ищет смерти. Говорят, он сошел с ума, но не до такой же степени!
— Этот «сумасшедший», — усмехнулся Эмилиан, — между прочим, изучает ботанику, пишет научные труды, ваяет прекрасные статуи из воска, наконец, изобретает лекарства.
— Лекарства?!
— Да, и не без успеха. Они излечивают печень и селезенку, помогают от кожных болезней. Одно из них — «Атталово белило» спасло мою жену от сильного воспаления, перед которым оказались бессильны знаменитые греческие снадобья и притирки!
— А как сейчас здоровье Семпронии? — участливо спросил претор, отлично зная, что консул, не любивший свою жену, два года назад отправил ее в скромное сципионовское имение и до сих пор не разрешает вернуться в Рим.
— Лучше. Но не настолько, чтобы дышать испорченным воздухом столицы. Если бы ее мать, Корнелия, вечно не совала нос не в свои дела и не напоминала, что она дочь Сципиона Старшего, я бы… Однако мы говорим не о моей теще — этой мужчине в женской одежде, — спохватился Эмилиан, — а об Аттале! Все слухи о его сумасшествии — вздор, выдумка его многочисленных врагов.
— Но если он умен, то это только усложняет нашу задачу.
— Наоборот — упрощает!
Консул взглянул на
— Ученый ум царя поможет ему быстро понять нас. А его ненависть к своим подданным и великое множество врагов еще больше ускорят это. Первое, — загнул он палец, — Аттал давно уже ищет случая, чтобы унизить, растоптать свой народ. Второе — в Пергаме сейчас крайне неспокойно: бунтуют рабы, волнуется сельское население, купечество, наемная армия. Все они уже открыто высказывают ненависть к Риму, вернее, к нашим ростовщикам. Вот–вот может начаться бунт, и без нашей помощи тогда Атталу и его знати не устоять. И третье: Аттал прекрасно понимает фактическое господство Рима над Пергамом, хотя его царство и самое сильное в Малой Азии. Что после всего этого остается сделать Атталу?
— Да! Что?..
— Только одно. Завещать после своей смерти царство Риму! — выждав паузу, улыбнулся Эмилиан.
— Завещать царство? — переспросил ошеломленный претор.
— Да! — нетерпеливо вскричал консул, раздраженный непониманием старика, которому он вынужден доверить такое дело. — Царство со всеми подданными, нашими будущими слугами и рабами, гаванями, пастбищами и — сокровищницей! Надо только подать такую мысль последнему Атталиду. Понял, наконец?
3. Пергамент не краснеет
Претор просиял.
Двигавшийся несколько десятков лет по служебным ступенькам к вершине власти, отдавший все состояние на подкупы и подарки избирателям, влезший в неоплатные долги, связанный по рукам и ногам взятками, он уже видел себя наместником новой провинции. Да еще какой! Он выжал бы из Пергама столько золота, что возвратился в Рим самым богатым человеком, без труда расплатясь с кредиторами.
«Бедным он приехал в богатую провинцию, — с завистью говорили бы о нем, — и богатым уехал из бедной провинции!»
— Ну, — поторопил его Эмилиан, как бы читая мысли претора и думая про себя: «Ну, побудешь ты немного в новой провинции, много тебе при твоей старости там не выдержать. А потом, рассчитавшись с Нуманцией, я сам нагряну туда!»
— Завещать целое царство, как завещают дом, виллу или несколько тысяч сестерциев? — очнулся претор.
— Ну, наконец–то! — усмехнулся Эмилиан.
— И без войны овладеть богатейшим государством, всей его казной?!
— Ты делаешь успехи!
— Но у Аттала есть брат! — вдруг вспомнил претор, и лицо его помрачнело.
— Аристоник? — уточнил Эмилиан. — Этот сын царя и рабыни?
— Он сейчас в расцвете сил, и по греческим законам может наследовать престол брата…
— С каких это пор римский судья стал интересоваться греческими законами? — удивился консул и посоветовал: — Забудь про Аристоника. После убийства матери и невесты Аттал перебил почти всю свою родню. Аристоника же он посчитал убить ниже своего достоинства и ограничился тем, что запретил ему жить во дворце. Теперь его сводный брат разделяет трущобы Пергама с нищими и рабами. Помеха ли нам такой «наследник»?