Оккупация
Шрифт:
– Они, верно, денег много получают? Пиво-то недёшево.
Ефрейтор сморщил и без того старческое лицо, посмотрел на меня строго.
– Деньги?.. Ну, это уж так… Покупают, конечно, но только о деньгах – ни, ни, говорить не надо.
Оглядел тёмный пустой подвал, будто опасался кого, потом наклонился ко мне и на ухо тихо проговорил:
– Делайте вид, что ничего не знаете, а если под какой бумагой подпись велят поставить, ни Боже мой! Скажите, я работник литературный, а всякие хозяйственные дела знать не желаю. По-дружески вам советую. Ладно?
Помолчали с минуту.
– Хотите
– Нет, не хочу пива. И вообще – я пить больше не стану.
– Ну, ладно, я пойду.
Он закатил бочку за шкаф с инструментами, накрыл её кипой газет и вышел, крепко притворив за собой дверь. Я некоторое время бездумно смотрел в потолок, затем вывернул из патрона лампу, висевшую над головой, и закрыл глаза. Однако же сон ко мне не шёл. Бочонок дармового пива и совет ефрейтора ничего не подписывать смутной тревогой взбудоражили сознание, нехорошо отозвалось в сердце. Всякое было на фронте за четыре года войны, в какие только переделки ни попадал, но эти вот три стакана пива, зашумевшие в голове сладкой истомой, дружеский совет ефрейтора вздыбили тревогу, почти страх. «Знать, не простые они, эти бумаги, что-то нечистое в них таится…»
Сон подкрался незаметно, провалился, как в колодец. А во сне катался по полу бочонок и из него проливалось янтарное пиво, и голос печатника доносился откуда-то сверху, из-под облаков. А тут и другой голос – девичий, плачущий раздавался совсем рядом.
Открыл глаза – наборщица сидит у своей кассы, – та, что беленькая, славянка. Лицо обхватила ладонями, плачет.
– Вы что? Вас кто обидел?
Плач прекратился, девушка опустила руки на колени. Я подошёл к ней. Девушка назвалась Наташей. Успокоилась не сразу. Потом вдруг появился капитан Плоскин, схватил её за руку и поволок к выходу. Я снова завалился на свою «кровать» и почти мгновенно уснул. На этот раз спал долго и крепко. Разбудил меня Никотенев. Тряхнул за плечо, сказал:
– Старшой! Вставай, редактор пришёл.
Было уже светло, девушки сидели за кассами, а у большого окна за печатным станком стоял невысокий, широкий в плечах майор и что-то пил из большой алюминиевой кружки, – очевидно, пиво.
Я причесался, расправил у ремня гимнастёрку, ждал, когда из-за печатного станка выйдет майор. Увидев меня, он поставил на подоконник кружку, подошёл ко мне и протянул руку:
– Дроздов – да?.. Хорошо. Ну, рассказывайте, как доехали, – и вообще, как дела, настроение?
Никотенев принёс нам два стула, и мы сидели с ним возле штабеля газет. Майор был рябой, курносый, зелёные кошачьи глаза заметно оплыли, выдавая частые спиртные возлияния. Однако смотрел он на меня весело, и даже с какой-то родственной нежностью. Его донимал то ли насморк, то ли хронический гайморит, – он то и дело толстыми пальцами подталкивал кверху красный разбухший нос и громко раскатисто шмурыгал.
– Согласился, да теперь жалею, – запел я отходную.
– Как? – удивился майор. – Вы умеете писать, я помню ваш прекрасный очерк; да вы, можно сказать, судьбу свою нашли! Поработаете у нас, в дивизионке, – а там и на большую дорогу журналистики. В Москву подадитесь.
– Бушко говорит, без образования…
– Бушко?.. Уж накаркала ворона.
Нахмурился
– Бушко оформляет демобилизацию. И хорошо. Пусть едет.
Майор поднялся, положил мне на плечи тяжёлые руки и, внимательно посмотрев в глаза, тряхнул головой:
– Хорошо, что приехали. Будем работать.
Ефрейтор Никотенев поблизости от своего печатного станка соорудил мне стол из трёх досок, накрыл его жёлтой обёрточной бумагой, где-то раздобыл чернильницу, ручку с ржавым пером и сказал:
– Садись, старшой, пиши газету.
Я посмотрел на него с немым вопросом в глазах и неподдельным изумлением. «Как пиши, чего писать?» – хотел я сказать, но не сказал, а взял ручку, словно примеряя, подойдёт она под мою руку или в непривычных пальцах не удержится.
В другом конце подвала у окна стоял большой, весь облезлый письменный стол, и за ним сидел майор. Он долго рылся в ящиках, нашёл какие-то бумаги и пришёл с ними ко мне.
– Вот… Приготовьте подборку писем. Передовую напишите к 7 ноября. Номер-то праздничный. Портрет Сталина дадим, а под ним стишок небольшой. Вот и всё, пожалуй. К вечеру сдадите материал.
– Товарищ майор, я передовых не писал.
– Напишете, – успокоил редактор.
– А стишок где взять?
– В старых газетах поищите. Вон их сколько, газет старых.
Показал на мою «кровать», живописно прогремев носом, удалился.
Первой моей мыслью было: «Бежать, бежать. Немедленно, сейчас же!..» Однако тут же поползли и другие мысли: «Куда бежать?.. Я же военный. Надо хоть с недельку поработать. Уж потом – напишу рапорт, подам по инстанции…».
Стал читать письма солдат. Пишут кто о чём: один стрелять хорошо научился, другой в отпуске в родном колхозе побывал… «Странные, право, люди. Зачем пишут, кому нужны эти их рассказы?..»
Вспомнил, как и я, работая на тракторном заводе, писал заметки в «Сталинградскую правду» о передовиках, о рекордах. Но там я гонорар получал. Напечатают заметку – двадцать рублей пришлют. А зарплата у меня была четыреста рублей. Два червонца сверх того – не помеха. Но здесь-то нет гонорара, а – пишут.
Почитал заметки, повертел их в руках, стал править. Текст оставлял таким, как есть, а если глупость какая, наивность, лохматость стиля – убирал, подчищал; одним словом, правил. И затем набело аккуратненько переписывал.
Час-другой – и подборка готова. Приободрился малость: не так уж и трудно оказалось. А если редактор забракует – тогда и удобно сказать будет: «Не получается, мол, не моё – демобилизуйте». И подамся на свой родной завод. Как-никак, а я уж там распредмастером был, в голубой рубашке с галстуком ходил.
Труднее далась передовая. Но и тут помогла статья на эту тему. В старой газете прочёл. Год назад писалась. И подумал: так и я попробую.
Вспомнил, как подобные статьи писал в лётном училище, – там я редактором стенной газеты был. И называлась она «Гордый сокол». Писать для неё старались весело, даже с лихостью, озорством каким-то. И тут этим стилем попробовал, только вместо весёлости струю торжественности старался подпустить. И эту написал. И мне она даже понравилась. Вот редактор как посмотрит?..