Океаны Айдена
Шрифт:
Внезапно он услыхал стихи. Кто декламировал их? Светлана? Она любила поэзию…
Далеко-далеко,В том краю, где нет места печали,Тихо лодка плывет.Я от берега снова отчалил…Далеко-далекоПродолжается жизнь, начинается день,Я б там был – далеко-далеко,Если б смог долететь…Одинцов пошевелился, застонал – и голос смолк, круг черных тархов внезапно распался. Теперь он сидел в кабинете Шахова, своего начальника
Но Виролайнен, глядя прямо в глаза Одинцову, принялся вещать, спокойно и неторопливо, точно лекцию читал: «Вы ошибаетесь, Елена Павловна, есть у него лекарство, есть. В составе радиации подавляющего большинства светил можно выделить ультрафиолетовую компоненту, влияние которой на живые организмы нельзя расценить однозначно. С одной стороны, она губительно воздействует на органические ткани, активизируя их деструкцию и необратимый распад. С другой, под влиянием ультрафиолета хромосомы и другие генные структуры, ответственные за воспроизводство клеток, начинают активно мутировать. Существует мнение, что именно такая трансформация привела к возникновению жизни на Земле – в частности, разумной жизни. Следует также отметить, – тут старый академик вроде бы подмигнул Одинцову, – что воздействие коротковолнового излучения на больные ткани часто приводит к благотворным последствиям. Вот почему в современной медицинской практике…»
Голос Виролайнена удалялся, замирал; стол в генеральском кабинете отъехал куда-то вбок, оставляя за собой полосу золотого песка. Стены комнаты раздались и начали таять; за ними серело небо с редкими звездами.
Одинцов открыл глаза. Приближался рассвет. Яркие точечки на небосводе исчезали одна за другой, луны скрылись, облака на востоке порозовели. В воздухе, сравнительно прохладном – не больше тридцати пяти – носились огромные птицы с длинными клювами и сизым оперением; их пронзительные резкие крики вывели его из забытья.
Птицы! Подумать только, птицы – в устье Зеленого Потока! Где же они прячутся днем?
Он пошевелил левой ступней, и горячая волна боли прошла от колена к бедру и выше, через все тело, отдавшись под черепом взрывом гранаты. Стиснув зубы, Одинцов подавил стон. Нет, он не умрет на этом пустынном островке от ничтожной раны! Сейчас он даже не думал о том, что Георгий Одинцов, инструктор баргузинского Проекта, в принципе не может умереть. Его настоящее тело – там, на Земле; хранится в прочном саркофаге, в гипотермии, под наблюдением медиков. Достаточно ввести себя в легкий транс и пожелать вернуться…
Нет, такой исход его не устраивал. Помимо привязанностей, тайн и плоти Арраха бар Ригона, всего, что держало Одинцова здесь, бегство стало бы поражением. Он не признавал поражений – во всяком случае, сражался до конца.
Первый солнечный луч скользнул над морем, невольно обратив его мысли к недавнему сновидению, не столь сумбурному, как остальные.
«Воздействие коротковолнового излучения на больные ткани часто приводит к благотворным последствиям.
«Ну и умелец Виролайнен!» – подумал он снова, как в тот раз, когда опознал Ртищева в теле Грида. Но был ли Виролайнен истинной причиной? Возможно, его подсознание само подсказало путь к спасению?
Но даже если так, обличье Виролайнена выбрано не даром: народ в России доверяет академикам. За годы советской власти это стало инстинктивной реакцией.
Одинцов нашел в себе силы ухмыльнуться и выбрался из флаера.
За ближайшие полчаса, передвигаясь ползком со скоростью улитки, он сумел подтащить к машине несколько плоских камней. Сложив из них нечто вроде помоста вровень с порогом, он содрал бинт, промыл посиневшую, сочившуюся кровью и гноем рану, потом залез внутрь, выставив ногу на солнце. Колено, щиколотку и стопу он заботливо прикрыл крупной галькой, оставив под облучением только раздувшуюся сизую опухоль размером в две ладони.
Первый сеанс продолжался десять минут – Одинцов отсчитывал время по глубоким равномерным вдохам. Затем, на протяжении дня, он еще пять раз повторял процедуру, не перебинтовывая рану вновь, а все время держа ее открытой. Видимого улучшения не произошло, однако он знал, что говорить об успехе или неудаче рано. Его по-прежнему мучила лихорадка, он ничего не ел, но наполовину осушил второе кожаное ведро с водой. Она уже имела отвратительный привкус, но все же это было лучше, чем ничего.
Ночь прошла относительно спокойно. К своему изумлению, под утро Одинцов ощутил голод. На ощупь нашарив мешок с сушеной рыбой, он съел несколько кусков и стал с нетерпением ждать рассвета.
Взошло солнце, и в первых его лучах он с нетерпением осмотрел свою рану. Опухоль явно уменьшилась и побледнела, края разреза сошлись, сочившаяся сукровица стала более прозрачной, почти без гноя. Вероятно, вся или почти вся микроскопическая каменная крошка вышла вместе с кровью и гноем за ночь – на полу кабины, около своей стопы, Одинцов увидел порядочную лужицу мутной жидкости в кровяных разводах.
Весь день он продолжал лечение, ограничиваясь на этот раз пятиминутными сеансами и с радостью чувствуя, как отступает лихорадка. Он несколько раз поел – без жадности, понемногу, тщательно пережевывая опостылевшую рыбу, – и почти прикончил мешок с водой. У него оставалось еще две полные кожаные емкости, всего литров десять.
На следующее утро, перед рассветом, Одинцов выполз из кабины и рискнул ступить на больную ногу. Боли уже не чувствовалось, рана начала рубцеваться, но горячка сильно ослабила его. Тем не менее он вытащил свой хайритский арбалет, с трудом натянул пружину и вставил короткую стальную стрелу. Затем, опираясь на копье – одно из тех, что были захвачены в пещерах Ай-Рита, – он отошел метров на пятьдесят от флаера, разложил на плоском камне скудные остатки рыбы и сам улегся на спину с арбалетом под правой рукой.
Ему хотелось мяса. Теперь, когда жар и боль отступили, он ощущал страшный голод и знал, что рыбой его не утолить. Птицы, которые в предрассветный час носились над океаном, явно были рыболовами и вряд ли когда-нибудь видели человека. Одинцов рассудил, что они должны клюнуть на одну из приманок – либо на сушеную рыбу, либо на него самого. Правда, к останкам Грида они не приближались – но, может, их пугал флаер? Одинцов лежал, старательно изображая труп, и молился о ниспослании удачи то светлому Айдену, то богине Ирассе, то Найделу, третьему из Семи Ветров Хайры, покровителю охотников.