Океаны Айдена
Шрифт:
– Сюда! Плывем сюда!
Десяток мощных гребков, и волны выбросили флаер на галечный пляж. Одинцов осторожно высунул голову из-под прозрачного колпака и поглядел на запад – оранжевое солнце садилось в тучах. Хотя до заката было не меньше двух часов, можно, пожалуй, рискнуть и выйти наружу.
Грид не раздумывал. Он уже стоял на берегу, плотно, как учил хозяин, задвинув за собой дверцу. Юноша принюхивался, покачивая лохматой головой, и с каждой секундой его огромные губы кривились все сильнее и сильнее. Ошибка, понял Одинцов и, прихватив чель, без колебаний выбрался наружу.
– Люди? – спросил
– Люди, – с убитым видом подтвердил Грид и, подумав, добавил: – Много люди… плохой, очень плохой. Для этот люди хозяин, Грид – мясо…
– Надо убираться отсюда, – произнес Одинцов, чувствуя, как по его вискам, груди и спине струится пот. Висевшее низко над горизонтом солнце даже сквозь тучи палило немилосердно, но с востока, с океанских просторов, чуть заметно тянуло свежим ветерком – скорее намеком на ветерок, чем настоящим бризом.
Кивнув Гриду, он сунул оружие обратно в кабину и навалился справа на острое крыло аппарата. Его спутник пристроился с другой стороны, и суденышко, скрипя днищем по камням, поползло к линии прибоя. Их босые ноги погрузились в воду по щиколотку, затем – по колено; флаер закачался на волнах. Теперь надо было провести его метров тридцать вдоль берега спокойной бухточки и обогнуть мыс – там стремительное течение подхватит легкий корпус и помчит к другой скале. Главным в этой операции было вовремя залезть в кабину, но Одинцов давно разработал надежную страховку.
Когда они приблизились к монолитному камню, похожему на голову припавшего к воде пса, за левой щекой которого ревел Поток, Одинцов, толкавший аппарат со стороны берега, открыл дверцу и вытянул из-под сиденья веревку. Он обвязал ее вокруг пояса и перебросил второй конец Гриду – тот уже сдвинул секцию прозрачного фонаря со своей стороны. Вскоре они оба болтались на концах каната метров пяти длиной, протянутого через кабину; это несколько снижало их подвижность, зато являлось полной гарантией того, что стремительный Поток не отбросит их от суденышка.
Набегавшее течение прижимало легкий флаер к скале, острый край стреловидного крыла царапал по камню, прямо по нижней челюсти гранитного пса. С усилием толкая вперед скользкий от влаги корпус, Одинцов пробирался у самого утеса, под низко нависшим козырьком – широким «собачьим носом». Грид пыхтел с другой стороны; там было глубже, и он шел по пояс в воде.
Вдруг они оба почувствовали, как быстрое течение, подхватив флаер, потащило его прочь от берега. Одинцов уцепился за высокий порожек, готовясь нырнуть под колпак. Грид, согнув колени, стоял с другой стороны, ухватившись левой рукой за спинку кресла и придерживая правой полуоткрытую дверь; нижняя половина туловища трога уже была в кабине. Неожиданно он выпрямился, задрав голову вверх – видимо, хотел бросить последний взгляд на стремительно убегавший берег.
И в следующий миг стрела, чиркнув по верху кабины кремневым наконечником, вонзилась ему в шею.
Со сдавленным криком Грид покачнулся, схватив обеими руками древко; какое-то мгновенье тело его балансировало на пороге, готовое рухнуть в поток. Одинцов, сильно дернув веревку, втащил трога внутрь и одновременно сам перевалился в кабину. Резкая боль пронзила левую икру; скосив глаза, он увидел, что из его ноги, пониже колена,
Заскрипев зубами от боли, горечи и унижения, он погрозил берегу кулаком. Эти твари все-таки выследили их! Подобрались сверху, с макушки утеса, и пустили в ход луки и пращи! Как бы он хотел очутиться сейчас среди этого стада с клинками в руках! Злые бессильные слезы жгли глаза, из груди вырвалось глухое звериное рычание.
Через секунду он успокоился. Столь сильные эмоции являлись, несомненно, наследством Рахи; они приходили от его молодого крепкого тела, еще не знавшего ран – во всяком случае, не в таком количестве, какое накопил Георгий Одинцов за четверть века службы и командировок в «горячие точки». Но с Рахи было давно покончено, и его наследник, подтянув колени, уселся в кресло и начал спокойно взвешивать свои потери.
Первым делом он вырвал из ноги стрелу, стараясь не думать о чешуйках кремня, наверняка застрявших в ране. Затем Одинцов бросил взгляд вперед. Течение уже протащило их мимо второго островка, и километров на десять по курсу не маячило никаких препятствий. Значит, у него было как минимум минут пятнадцать.
Он развязал веревку на поясе, отрезал кинжалом небольшой кусок и быстро наложил жгут повыше раны, из которой толчками била кровь. Затем склонился над Гридом – тот, запрокинув голову, лежал в кресле.
Дела молодого трога были плохи. Безнадежны, если говорить начистоту. Стрела, попавшая в правую половину шеи, вроде бы не задела сонную артерию, но наполовину перерезала горло и проткнула мышечные ткани; кремневый наконечник вышел на два пальца под самым затылком. Возможно, в земной клинике сумели бы спасти ему жизнь, но Одинцов мог только продлить его агонию.
Тем не менее он срезал древко у самой кожи, потом, положив голову Грида себе на колено лицом вниз, сделал концом кинжала крестообразный надрез около кремневого острия и запустил пальцы в страшную рану. Юноша слабо дернулся, но сознание уже покинуло его. Одинцов нащупал закраину наконечника, сжал ее покрепче и резко дернул, протаскивая камень и дерево сквозь живую плоть. Грид захрипел; поток крови выплеснулся из сквозной раны.
Бормоча проклятья и стараясь зажать ладонью входное и выходное отверстия, Одинцов другой рукой отодрал длинный лоскут от своей набедренной повязки и начал заматывать им шею трога. Ткань сразу набухла кровью, потом кровотечение как будто приостановилось. Одинцов стащил с бедер остатки мокрой ткани, выжал ее и обмотал вокруг шеи Грида в пять или шесть слоев. Затем он достал из мешка свою рубаху, разорвал ее на бинты и занялся собственной ногой.
Ему надо было в ближайший час найти безопасное убежище, необитаемый островок, на котором можно отсидеться три-четыре дня. Он не сомневался, что Грид умрет – удивительно, как трог не погиб на месте! И он не питал иллюзий насчет своего ранения. Стрела пробила мягкую часть икры, не задев кость, не порвав связок; в другой ситуации он просто забинтовал бы эту дырку и позабыл о ней. Но сейчас его плоть ужалил кремневый наконечник, и Одинцов хорошо представлял все ужасающие последствия случившегося.