Охотник
Шрифт:
Он резко сел, вляпавшись в холодное и липкое, поморщившись, обтер руку о простыню.
— Вот-вот, — усмехнулась она. — Даже это оставить брезгуешь.
Гуннар застонал вслух. Какого рожна?
— А ты не забыла, что я не одаренный, и могу тебя обрюхатить, если не буду осторожен? — Он встал, шагнул ближе, нависая сверху. — В чем еще я провинился? В том, что не таскаю за косы, как это делает простонародье, чтобы баба знала свое место?
— А что, хотелось бы, да руки коротки?
Это только в платье Вигдис выглядела худой и хрупкой, а без него становилось очевидно, что вовсе это не худоба, а отточенность сильного и ловкого
— Чего ты от меня хочешь? Чтобы я орал с каждой крыши о том, что ты моя женщина? Вы… Отодрал на рыночной площади, чтобы уж точно все знали?
А на самом деле? Что ей нужно на самом деле? Будь это кто другой, Гуннар решил бы — хочет, чтобы в жены взял. Чтобы на шею гривну, волосы под платок, все, как у людей, жить-поживать, да детей… Только Вигдис от такой жизни взвоет через полгода, впрочем, как и он сам. Да и…
Одаренные не имели права давать обеты перед лицом Творца — те самые обеты, что связывают двоих до конца жизни. И Гуннар не замечал, чтобы их это огорчало. Большинство одаренных вообще не утруждали себя хоть сколько-то долгими отношениями: приглянулись друг другу, провели вместе ночь, через пару дней приглянулся кто-то другой… Ингрид с Эриком выглядели скорее исключением. У одаренной пары не могло быть детей и те, кто хотел семью, нормальную семью, искал себе кого-то без дара. Кого-то, кто готов был наплевать на шепотки и сплетни. Впрочем, женщинам, связавшимся с одаренными, многое прощалось.
Так вот отец Вигдис прожил с ее матерью много лет, вырастив двоих детей. Оставался бы с ней и дальше, если бы не холера — по рассказам, он сгорел за считанные часы, потеряв способность плести, и, значит, исцелить себя, прежде, чем понял, что болен. Позвали за помощью, но больной в охваченном мором городе был не один, и целитель дойти не успел.
Гуннар помнил, как они с Вигдис вернулись в город через три года после того, как уехали. Он взялся ее проводить — и вовсе не потому, что ему пока некуда было идти, ведь снять комнату на постоялом дворе — дело недолгое. Каково ей было идти домой и объяснять родителям, что сталось с братом? Гуннар помнил, как в проеме двери выросла сухощавая женщина, очень похожая на Вигдис, и, окинув их взглядом, спросила:
— А где Орм?
— Орм не придет, мама, — тихо сказала Вигдис. — Пошли за папой, и я все расскажу.
— Папа тоже не придет.
Женщина заплакала, Вигдис обняла мать, повела ее в дом, коротко оглянувшись — мол, извини, а Гуннар так и остался стоять столбом, ощущая себя лишним, беспомощным и бесполезным.
Жалела ли мать Вигдис, что так и не надела свадебной гривны, которую отец ее детей не смог бы ей подарить, даже если бы и захотел?
Зря он вспомнил. Наорать бы, сорваться: в конце концов, чем он заслужил все эти упреки, и, главное, нашла когда… Но злость схлынула, отставив лишь усталость, и Гуннар негромко добавил:
— Я не могу быть таким, как вы, просто потому, что дара мне не досталось. И то, что сойдет с рук вам, мне припомнят. Да и не хочу быть таким, если уж совсем начистоту. Ты это знаешь. — Он помедлил, точно перед прыжком в холодную воду. — Какой есть — такой уж есть, другим не быть. Оставайся или уходи,
Только одному Творцу ведомо, что он будет делать потом. Но это будет потом.
Вигдис вдруг стремительно шагнула вперед, ткнулась головой в плечо.
— Я просто до смерти перепугалась за тебя, и успокоиться никак не получается.
Гуннар прижал ее крепче.
— Неделя прошла. Я жив. Давно пора было…
— Как у тебя все просто. Мамы месяц как нет, я и по ней не должна больше плакать?
— Сравнила. Мать у тебя одна была, а мужиков… — он осекся. — Прости. Я не то хотел сказать.
Вигдис отстранилась, отворачиваясь, обхватила себя за плечи.
— Но сказал именно это.
Гуннар обнял ее со спины, зарылся лицом в волосы, пахнущие розовой водой. Повторил:
— Прости. Я правда не о том. — Как это у нее выходит? Ни с того ни с сего начала она, а извиняется он. И, главное, было бы за что. — Просто… Когда-нибудь все равно…
Все, что он умеет, и умеет хорошо — убивать. А людям, как ни удивительно, обычно не нравится, когда их пытаются убить. Так что когда-нибудь кто-то другой окажется сильнее, только и всего. Гуннар сам выбрал этот путь, когда сбежал из пансиона, куда его определила мать, поняв, что первенец надежд не оправдал, так что чего теперь жалеть?
— Не надо. — Вигдис поймала его руки. — Не говори так. Ты — все, что у меня осталось.
— Врешь, — улыбнулся Гуннар, прихватывая губами ее ухо, девушка хихикнула — щекотно. — У тебя друзья. Полгорода знакомых. У тебя есть занятие, в конце концов, которое тебе нравится, я же вижу. И хорошо, что врешь.
Творцу ведомо, он не тот, кто стал бы смыслом чужой жизни, как бы лестно это ни звучало по-первости.
Она развернулась, заглядывая в глаза:
— Я просто хочу быть с тобой.
— Ты и так со мной.
— Засыпать рядом с тобой. Просыпаться рядом. Разве это много?
А разве мало? На самом деле потесниться нетрудно, причина была не в том. Гуннар не слишком любил, когда она оставалась на ночь. Рядом с ней не удавалось выспаться — и не потому, что засыпали под утро, примерно в такое время он обычно и ложился. Но Вигдис была ранней пташкой, и каждый раз, когда она оставалась у него, Гуннар продирал глаза невыспавшийся и злой.
Проснувшись ни свет ни заря Вигдис, как бы поздно ни заснула, уставала лежать тихонько и пыталась «незаметно» выбраться из постели. Незаметно не получалось никогда. Хоть она и двигалась почти бесшумно, Гуннар все равно подскакивал от малейшего шороха — повадка, несколько раз спасшая ему жизнь, и не только ему. И пока он пытался отпиться жуткой черной дрянью, привезенной из восточных земель, и перебирал способы уйти из жизни быстро и безболезненно, чтобы никого не видеть и не слышать очередным ранним утром, Вигдис щебетала птичкой, вызывая желание запустить в нее кружкой, а то и чем потяжелее. Все-таки слишком разными они были, чтобы легко ужиться.
Гуннар умело владел лицом, но и она тоже не вчера родилась. Вывернулась из рук, потянулась за одеждой.
— Извини. Я вела себя как капризная барышня. — Вигдис исчезла под рубахой, а когда вынырнула из ворота, лицо было абсолютно спокойным. — Подумала, что, может быть, ко мне переберешься, дом стал слишком большим для меня одной. Он и при маме был уже слишком большой, а теперь и вовсе… Глупо.
И в самом деле. Жить в доме женщины на правах непонятно кого…
— Продай и найди что-нибудь по душе.