Охотник
Шрифт:
— Только приведу себя в порядок и соберу вещи. Дайте ключ.
Она исчезла за дверью, вернулась с явной неохотой.
— А у вас как раз будет время отсчитать и вернуть задаток за следующий месяц, — добавил он, не удержавшись от мелочной мести.
Хозяйка открыла было рот, и тут же захлопнула. Правильно, с душегубом спорить опасно, вдруг ножичком пырнет. Гуннар вежливо улыбнулся, делая вид, что не заметил замешательства — расставаться с деньгами женщине явно не хотелось. Наблюдать, что пересилит, жадность или страх, он не стал, снова поднялся к себе — будь прокляты эти бесконечные лестницы!
Открыв дверь, он задохнулся, словно
Гуннар сполз по двери, замер, упершись лбом в колени. Не столько жаль было дорогого добра, сколько противно сознавать, что чужие бесцеремонные руки рылись в его вещах, перетряхивая исподнее. Хорошо деловую переписку не хранил, как и записочки от Вигдис, сжигал сразу, хоть она и обижалась. Сейчас совсем мерзко было бы. Он заставил себя подняться: как ни противно было смотреть на беспорядок в комнате, задерживаться здесь хотелось еще меньше. Все его вещи — то, что от них осталось — уместились в большую походную сумку, а за сундуком можно позже прислать, не самому же тащить. Обтереться — благо в кувшине для умывания осталась вода — переодеться и причесаться тоже было недолго, хотя пришлось повозиться со шнуровкой дублета, пальцы по-прежнему слушались плохо. И все время хотелось спать, казалось, стоит замереть на миг, и веки закроются сами.
Гуннар вылил в таз остатки воды, плеснул в лицо — зря, когда выпрямлялся, в очередной раз повело в сторону. Ничего, дел немного осталось.
Он поддел ножом доску на дне сундука, оторвав ее, вытащил оставшуюся расписку Ингвара. Хорошо, что пришедшие с обыском не догадались разломать сундук, тогда бы совсем туго пришлось. Гуннар и в прежние-то времена десять раз бы подумал, прежде чем просить в долг у приятелей, а сейчас и вовсе предпочел бы голодать, чем случайно оказаться обязанным тому, по чьей милости попал в допросную. Да, Руни был прав, не запятнавших себя кровью среди них не осталось, но и хладнокровных злодеев до сих пор не водилось.
Хотя выходило, что и из тюрьмы Гуннара вытащил тот же тать, если второе тело действительно оставили так, чтобы его как можно быстрее нашли. Одного неповинного пожалел, второго замучил, дивно порой вьется мысль человеческая. Гуннар в который раз заставил себя не думать: утро вечера — или такого дня, как этот — явно окажется мудренее.
Хозяйка постучала в дверь, протянула кошель, возвращая задаток, и письмо, что, по ее словам, только что принес мальчишка. Гуннар кивнул, сломал сургуч, герба на котором не было. Олав коротко и сухо уведомлял, что более в его услугах не нуждается, и поскольку договор разрывает сам купец, задаток Гуннар может оставить себе.
Он стиснул листок в кулаке — быстро слухи расходятся. Этак ему придется уехать не потому, что глаза бы ни на кого не глядели, а просто жить
Гуннар поднял с пола рассыпанные листы бумаги — пришлось опереться о стол — выбрал почище и поглаже. Так же коротко и сухо изложил все, что увидел в доме Скегги, прибавив, что, по его разумению, тот вовсе не сбежал.
Уж не лежит ли подручный купца с выломанными ребрами где-нибудь в укромном месте? Впрочем, теперь это не его дело. Захочет Олав — найдет способ прочесать окрестности «Шибеницы». А у Гуннара, кажется, сейчас своих забот будет по горло. Он высыпал на стол монеты из принесенного хозяйкой кошеля — та поджала губы, словно ее обидело недоверие — отложил несколько медяков. За сургучом пришлось лезть в уже собранную сумку. Гуннар пододвинул по столу отложенные монеты и запечатанное письмо.
— Пошлите мальчишку к его степенству Олаву Щедрому, пусть передаст.
На лице хозяйки отразилось сомнение, и Гуннар добавил:
— Ничего крамольного в этом письме нет. Не думаете же вы, что почтенный купец может быть в чем-то замешал?
Замешан он, конечно, мог быть много в чем, поскреби любого торговца — обнаружишь бандита, те, кто не умеет защитить свой товар и свою жизнь, долго не живут. Но внешние приличия блюли строго, вообще говоря, уже то, что Олав сам явился к наемнику вроде Гуннара выходило из ряда вон. Здорово, видать, ему был дорог подручный.
Хозяйка торопливо замотала головой: конечно-конечно, ничего плохого она не думает. Гуннар удовлетворенно кивнул, поднимаясь из-за стола. Подхватил сумку:
— Прощайте. Желать более спокойных постояльцев не буду. Просто чтобы у вас было с чем сравнивать.
Тут же пожалел о сказанном, глупо и мелочно: в конце концов, это ее дом, кого хочет — пускает, кого хочет — гонит. Нет, все-таки как оно все не вовремя: ему бы сейчас не новое жилье искать, а отлеживаться да отсыпаться. И еще поесть, Гуннар только сейчас понял, что вообще не помнит, когда ел в последний раз.
Хорошо хоть, до приличного постоялого двора идти недалеко. Квартал до рыночной площади, к которой в Белокамне вели все улицы, обойти по краю и еще квартал в сторону ворот.
Гуннар жил в «Аисте и короне», когда в первый раз пришел в город. Комнаты чистые, клопов в постелях не водится, еда свежая, а не как в иных местах, где одна и та же похлебка варится в одном и том же котле неделями. Дороговато, правда, но возвращенного хозяйкой задатка на первое время хватит. А там, как в себя придет, найдет у кого угол снять. Добраться бы только: в ушах звенело, и с глазами что-то сделалось, по краю зрения все расплывалось, так что видеть четко Гуннар мог только прямо перед собой. Может, поэтому едва не сбил с ног женщину с мальчишкой лет десяти, вышедших из книжной лавки. Пробормотал извинения, не глядя, шагнул было дальше. Но женщина с неожиданной силой ухватила за рукав, разворачивая.
— Ты?
Гуннар, кое-как восстановив равновесие, посмотрел ей в лицо. Она смотрела, как на ожившего покойника — впрочем, для нее Гуннар таким и был. Он успел подумать, что это, пожалуй, уже чересчур для одного дня, прежде чем звон в ушах заглушил остальные звуки, а темнота все же накрыла мир.
Потом он, кажется, очнулся, вроде куда-то шел, на ком-то повиснув, совершенно ничего не видя. Лестница… да сколько же в этом городе лестниц? А потом все-таки упал больше не в силах пошевелиться.