Офсайд

Саваж Шей

– Я посыпал пандус солью, – в десятый раз сказал Грег. – Посмотрю, чтобы не осталось скользких участков. – Я постарался громко не вздохнуть, когда Гарднер широко мне улыбнулся.

– Теперь в твоей жизни предостаточно отцов? – спросил он. Я в ответ лишь вздохнул и посмотрел на пандус.

Это должно было быть счастливым возвращением домой, но я по-прежнему безумно нервничал. В течение более чем шести месяцев, проведенных в реабилитационном центре я уже свыкся со всем и хотя за это время бывал в доме Николь и Грега

дюжину раз, сейчас было по-другому.

Я приехал, чтобы остаться. Ну, вроде того.

Дом, в котором я жил с Лу Мэлоуном так и не продался. Наверно, когда кто-то кончает с собой в доме, об этом расходятся слухи и даже несмотря на то, что я трижды снижал стоимость, так и не дождался ни единого предложения на покупку. Джастин предложил оригинальное решение и Николь оно, похоже, тоже пришлось по душе, в общем дом снесут, а на его месте построят новый.

Я надеялся, что мы будем жить в нем с Николь, когда она закончит колледж.

Часа через полтора мне удалось подняться по пандусу с помощью ходунков. Ладно уж, на самом деле это заняло не так много времени, но порой я скучал по инвалидному креслу. На нем я был чертовски быстрее.

Она проскользнула мимо меня, заявив, что ей нужно поставить ужин в духовку, чтобы тот был готов вовремя. Я обожал ее энчиладос и не переставая болтал об этом с Гарднером, пока Николь не велела мне заткнуться на эту тему, хотя и сделала это с улыбкой на лице.

– Куда это положить? – спросил Гарднер, держа в руке мой вещмешок.

– Давай туда, – ответил я, указав на отделенную от гостиной часть комнаты, по-прежнему полностью для меня обустроенную. Он помог мне распаковаться, в то время как Николь суетилась на кухне, а Грег устроился в своем кресле с бутылкой пива.

– Мне они нравятся, – сказал Гарднер, перелистывая мой последний альбом. –Ты просто невероятно запечатлел детали.

– Спасибо, – пробормотал я. Мне до сих пор не нравилось слышать отзывы о моих рисунках, особенно от профессора искусств. Я просто никак не мог к этому привыкнуть.

– Ты все еще так четко все видишь в своей голове?

– Старые вещи, да, – признался я. – Я до сих пор помню детально все, что было до аварии, а когда задумываюсь, то могу вспомнить почти все прочее тоже. Просто это уже не так... утомительно, как было раньше.

– Эти рисунки невероятно детализированы.

Я оглянулся и увидел, что он рассматривает рисунки Николь, которые я сделал во время ее игры в футбол. Я мог часами без устали рисовать ее ноги. Были и другие ее рисунки, но они находились в другом альбоме, который я никому не показывал.

– На нее невероятно интересно смотреть, – улыбнулся я.

– Это я вижу, – улыбнулся он в ответ. – Ты не планируешь передумать и позволить мне показать их другим? Знаешь, я повесил в своем кабинете тот рисунок, что ты мне отдал и несколько человек отметили его.

– Не нужно было

его демонстрировать! – нахмурился я.

– Ты сказал, что я могу делать с ним, что пожелаю, – напомнил мне Гарднер, – так что я поместил его в рамку и поставил в своем кабинете. У меня никогда не было возможности... ну ты знаешь. У многих профессоров на стенах висят работы их детей. Для меня это важно, но... я могу убрать его, если хочешь.

Я глубоко вздохнул и взглянул на него. По выражению лица было понятно, что он бы не хотел его убирать, поэтому в итоге я просто покачал головой.

– Оставь, – пробормотал я.

– А... что относительно остальных?

– Кому ты их покажешь?

– Что ж, человек который проявил максимальный интерес вообще-то из этих мест, – сказал он. – Ее зовут Кэтрин, у нее галерея в Чикаго, но есть еще одна в Портленде. Она о тебе слышала.

– Как она могла обо мне узнать?

– В прошлом году о тебе было много статей.

– А, ну да... наверное.

Местная футбольная звезда спасает девушку, при этом лишившись возможности ходить.

Об этом трубили повсюду.

– Когда она собрала все воедино и выяснила, что ты, эм, мой сын... – он затих.

Мне удалось выбраться в Чикаго и навестить его лишь месяц назад, и у него почти случился нервный срыв на тему того, как меня представлять людям. После того как я сказал, что он может говорить, как есть – что он мой отец, но я рос с мамой и отчимом – Гарднер чуть в обморок не упал, даже начал плакать, чем немного вывел меня из себя. Стоило мне выяснить, что это были «слезы счастья», как я успокоился, хотя по-прежнему считал это странным. Он провел меня по всему кампусу с моей привычной скоростью улитки и всем представлял меня, как своего сына.

– До сих пор странно говорить людям об этом, – сказал он. – Мне нравится это говорить, но все же странное чувство.

– Знаю.

Некоторое время мы молча занимались своими делами, я пристроился у гардероба и развешивал свои вещи, а Гарднер раскладывал на туалетном столике мои подручные средства для рисования.

– Вот дерьмо! – вдруг воскликнул он. – Я кое-что забыл!

Он метнулся из дома и вернулся спустя минуту с коробкой для снастей, при виде которой у Грега округлились глаза.

– Ты хочешь порыбачить? – спросил он.

– Эм...нет... – Гарднер положил коробку для снастей на мою кровать и открыл ее. Внутри было полно карандашей, мелков, кистей и акриловых красок.

– Это тебе. Я предпочитаю держать все для рисования в коробке для снастей – так все легче организовать. С тех пор как ты сказал, что попробуешь писать картины у меня в номере отеля лежат для тебя несколько холстов и мольберт.

– Нифига себе, – присвистнул я, глядя на все это. – Спасибо! Может, благодаря этому я не сведу с ума Грега, когда Николь вновь вернется в школу.