Однажды, может быть...

Боб Белланка

*

Третьего июля мой агент спросил, что я думаю насчет предложенной мне роли полицейского, с ним я дипломатию разводить не стал, и он понял, что надо сочинить объяснение для режиссера, потому что сниматься в этом фильме я не стану. Может, это прозвучит резко, но у меня нет ни малейшего сомнения в том, что успех в кино — это норма, а провал — тяжкая обуза, мешающая твоей карьере, но которую ты вынужден таскать за собой. Особенно это тягостно, если ты пока не Аль Пачино. Так что и тут самое главное — сделать правильный выбор.

Четвертого июля я вылетел в Лондон — озвучить в студии несколько сцен из телефильма Идена Клайва. Режиссер спросил, не знаю ли я чего-нибудь

о Софи, я сухо ответил, что не знаю, больше он ни о чем не спрашивал. В тот же день я вернулся домой, во Францию.

Пятого июля я проснулся в своей квартире. Будильник прозвонил ровно в восемь, солнце уже вовсю хозяйничало в спальне, за окном щебетали птицы. Начинался прекрасный день.

За завтраком я читал в «Les Cahiers du Cin'ema» очередную кислятину насчет американского кино: оно, мол, слишком коммерческое, слишком легковесное, в нем слишком много Рембо и кетчупа… Я был согласен далеко не со всем, что прочел, но и такое чтение помогает скоротать время. Ну и потом, даже самый увлекательный текст не мог бы отвлечь меня в это утро от единственной засевшей в голове мысли: придет Софи на свидание или нет? После нашей встречи на поминках у меня появились кое-какие подозрения, тем не менее вопрос все еще стоял ребром.

Шесть часов вечера. У входа в сад Тюильри народу оказалось, как на перроне, наверное, всем влюбленным на свете пришла в голову одна и та же (моя!) идея, и я подумал, что место для свидания выбрано бездарнее некуда. Но мысль эту я мусолил минут пять, не больше, потом неподалеку остановилось такси и из него вышла она, ослепительная, великолепная — не заметить ее в толпе было просто невозможно. Чем меня так приворожила эта женщина? Что за космическая сила заставляла меня ее любить? Сколько ни искал объяснений, ни одного не нашел… Я был счастлив. Она здесь! Меня охватила эйфория, будто я выиграл величайшее сражение. Ветер играл ее волосами, платье трепетало, а я таял…

Не помню, как сделал несколько шагов, как очутился рядом с ней, помню только, что мы без единого слова слились в долгом поцелуе. В голове у меня звучала музыка, вокруг перемещалась камера — спасибо, мсье Лелюш. Публика взволнована, зрительницы на грани обморока. Это был наш лучший фильм, и продолжался он два года.

Два года любви и радости без единого облачка, даже без намека на облачко. Мы были друг для друга всем сразу — лучшими друзьями, любовниками, профессиональными консультантами, психоаналитиками. Мы делились всем и ничего друг от друга не скрывали. Софи знала все о моей жизни, и, хотя я больше склонен изливать душу, сама она тоже нередко пускалась в откровения: рассказывала мне о своем провинциальном отрочестве в Лионе (правда, без особых подробностей), о первых любовных переживаниях, о переезде в Париж, о неладах с матерью — между этими двумя женщинами происходило нечто необъяснимое, словно их разделял труп… Единственные вопросы, на которые я так никогда и не получил ответов, — о ее отце. Но что же могло случиться, чтобы вынудить ее отмалчиваться, чтобы превратить обычные отношения отца и дочери в тайну, чтобы вычеркнуть из своей жизни человека, которому обязана жизнью? Я пытался разузнать побольше, расспрашивал мать Пьера, надеясь хоть что-нибудь у нее выпытать, но и тут ничего не добился. Честно скажу, меня нервировало, что в жизни той, с кем я себя связал навсегда, оставалась темная лакуна. Как можно размышлять о нашем будущем, если я не знал всего о ее прошлом? Правда, нашего счастья это не омрачало, и друзья нам завидовали.

Софи самым естественным образом вошла в мой мир, а значит — и в мир моих друзей. Если раньше у кого и были какие-то предубеждения, теперь они исчезли, и мою подругу все искренне полюбили. Пьер, чей так много обещавший роман закончился на второй день, тоже нам завидовал,

и как его было не понять — нелегко ведь встретить свою половинку! Моя половинка оставалась со мной, она была со мной, а я не верил своему счастью, постоянно твердил себе: «Это сон, любой сон когда-нибудь заканчивается, придет время — и ты проснешься».

Но пока мы с Софи жили как в сказке, пускай и путешествовала она не меньше прежнего — за любовь приходилось расплачиваться частыми разлуками. Ничего не поделаешь, плати, Жюльен, зато ведь когда она вернется, все будет снова как в первый день. С того самого свидания в саду Тюильри наши отношения напоминали сообщничество. Мы друг друга не судили, а если кто-то из нас с другим в чем-то не соглашался, мы умели остановиться на краю ссоры. Нам чудилось, что мы вместе уже лет двадцать.

Она уехала из Лондона, перевелась в Париж и поселилась в моей квартире. Мы дышали в унисон и были полны планов. Мы даже подумывали купить дом в Перше, и это дарило нам возможность совершать туда сколь романтические, столь же бесполезные вылазки. Всякий раз мы начинали поиски с выбора уютной гостиницы — и из-за этого нередко пропускали встречи с агентами по недвижимости.

Дни с Софи пролетали незаметно, и ни один не походил на другой. Может быть, благодаря ее частым отлучкам, а может быть, благодаря моей профессии, из-за которой меня нередко терзали сомнения. Как бы там ни было, умница Софи всегда знала, как себя вести, и даже если мне случалось провалить роль, она умела поднять мне настроение. Для нее я был величайшим актером в мире. И пусть ее комплименты неизменно вызывали у меня припадок нервного смеха, вполне возможно, она была права, а с другой стороны, и у меня не было выбора: либо я должен был и себя убедить в своей гениальности, либо поменять профессию.

Особенно приятной делали нашу жизнь заграничные поездки, главным образом — когда хотелось погреться под солнышком райских островов. Софи могла покупать авиабилеты за сущие гроши, мало того, ей обычно удавалось устроить нас классом выше, чем мы могли себе позволить, и, конечно, глупо было бы упускать случай попользоваться такими волшебными возможностями. Оглядываясь назад, я и сейчас могу сказать совершенно искренне, что до того сентябрьского утра 1992 года наша жизнь была прекрасна.

В то утро Софи проснулась какая-то не такая, а дальше — хуже: она металась по квартире, полностью преобразившейся после ее переезда, и не находила себе места. Вообще-то я уже несколько дней назад заметил странную ее озабоченность, но списывал это на счет своего скорого отъезда в Италию, где мне предстояло сниматься в телефильме, — случалось, наши расписания не совпадали настолько, что мы не виделись по несколько недель.

— Что случилось, Софи?

— Жюльен, нам надо поговорить.

— Послушай, дорогая, я знаю, что ты собираешься мне сказать. Мне и самому очень жаль, что сейчас мы так мало видимся, но с твоими полетами и моими контрактами по-другому не получается, и потом, поверь, я дергаюсь из-за этих съемок не меньше…

— Я уезжаю!

— Что?

— То, что ты слышал. Я уезжаю!

— Что значит — уезжаешь?

— Я уезжаю жить в Австралию.

Я притворился непонимающим, но на самом деле понял все сразу. И был оглушен. Так я и знал.

— Не хотела тебе говорить, пока не было полной уверенности, но теперь все решено, мне сделали предложение, и я согласилась.

Я ни звука не мог выдавить из себя, я задыхался.

— Конечно, я не имела права так с тобой поступать, и я люблю тебя, но если я не сделаю этого сейчас, то не сделаю этого никогда.

Мы долго молчали, а потом…

— Может, поговорим об этом? Поговорим и что-нибудь придумаем? Например, я могу поехать с тобой.

Она не ответила. Она будто и не слышала моего предложения.