Одлян, или Воздух свободы
Шрифт:
– Объясню, раз надо.
И Глаз рассказал.
– Слушай, Петров, а как это вы по трубам переговариваетесь?
– Да очень просто. Вы в школе физику учили?
– Учил.
– Плохо учили. Ставлю два. Даже кол. Давайте дневник, и пусть мать распишется.
Следователь засмеялся.
– Веселый ты парень. Но объясни.
– Трубы обладают, это самое, проводят звук. Да что объяснять, я на деле покажу. Отведите меня в другой кабинет, я оттуда буду кричать в трубу, а вы здесь ухо к трубе приложите и слушайте.
Следователь
– Григорий Иванович, Петров хочет мне показать, как они по трубам разговаривают. Пусть он тут покричит в трубу, а я там послушаю, — сказал следователь и вышел.
– Григорий Иванович, приветствую вас. Вы что-то меня больше не вызываете? А я жду. Аж соскучился, — сказал Глаз, подошел к трубе и нагнулся, затем выпрямился, шагнул к столу Кума и проговорил: — Мне надо что-то взять, чтоб постучать по трубе.
Глаз вынул из графина пробку, Кум хотел перехватить его руку, но Глаз был уже у труб отопления и стучал пробкой по верхней трубе.
– Тише ты — расколешь.
Глаз нагнулся, приложил к трубе лодочкой ладонь и прокричал:
– Товарищ следователь, как слышимость? Если хорошая, то приготовьте пару сигарет.
Дверь отворилась. Заглянул следователь.
– Пошли.
Глаз вышел, бросив Куму:
– Если повинные никто не пишет, вызывайте меня.
Следователь запротоколировал показания Глаза и отдал ему пачку сигарет.
9
Бывший управляющий трестом Виктор Иванович Редькин и Костя Кобзев передачи и отоварку клали в один котел. После того, как Глаз дал показания следователю, Костя предложил ему гужеваться вместе. Глазу отовариваться не на что, да и передачу никто не носит, и он согласился. Но из общего котла ел мало. Скромничал.
Глаза вызвал на допрос старший следователь особого отдела управления внутренних дел Эмиргалиев. За столом сидел седоватый подполковник с узким разрезом глаз. Лицо рябое и некрасивое.
– Я занимаюсь твоим побегом. Больше в побег не пойдешь?
– Пойду,— не думая ответил Глаз.
– Я взял уже показания у милиционеров, которые тебя конвоировали. Теперь ты расскажи, как было дело.
– Показания я вам сейчас дам, а вы скажите: что будет Колесову за то, что он меня продырявил?
– Да ничего, наверное, не будет.
– Это почему?
– Он не знал, что бежит малолетка.
– Как же это «не знал»? — возмутился Глаз.— Я, прежде чем побежать, крикнул: «Не стрелять — бежит малолетка!»
– И Колесов, и конвой об этом не говорят.
– Вы их в больницу сводите.
– Зачем?
– А проверьте слух. Они что — глухие? Если они не слышали, что я кричал «не стрелять — бежит малолетка», тогда давайте допрашивайте весь этап. Двадцать восемь человек было. Они-то, я надеюсь, не глухие.
– Кричал или не кричал — какая разница? Ты ведь живой остался.
– Ну и шустрый вы, товарищ подполковник. Разница есть.
– Твое преступление — разбой — все равно побег перетягивает. Лишнего сроку за побег не дадут.
Глаз, не читая протокол, расписался.
– Защищайте их, защищайте. Рука руку моет. Чума на вас всех…
Глаз решил вызвать воспитателя, воспитатели к нему не ходили, и попроситься в камеру малолеток. Он подошел к дверям и стукнул два раза в кормушку. Дубак не подошел. Глаз постучал еще. В коридоре тишина. Глаз забарабанил в кормушку, и она открылась. Он просунул в отверстие голову и осмотрел коридор. Дубака не видно. «А что, — подумал Глаз, — я в кормушку пролезу. Вот было б здорово! Вылезу в коридор, закрою кормушку и зайду в туалет. Когда начнут водить на оправку, я с чужой камерой и уйду. На вечерней поверке меня хватятся. Вот будет потеха! А если туалет закрыт, я через кормушку в чужую камеру…»
Глаз просунул в кормушку обе руки, втиснул плечи и вылез наполовину. Зад не пролазил. «Все равно пролезу»,— подумал Глаз и хотел сделать усилие, но из туалета вышел надзиратель, поправляя на себе портупею.
– Куда! Куда! — как будто Глаз мог из тюрьмы убежать. — Вот сволочь! Не сидится спокойно, — кричал надзиратель, а Глаз еле залез назад.
Надзиратель, закрывая кормушку, сказал:
– Пять суток обеспечено.
Глаз расхаживал по карцеру, напевая лагерные песни. Он доволен: пронес курева и спичек.
Курил экономно, всасывая дым с воздухом, и кружилась голова.
На следующий день к Глазу посадили здоровенного малолетку. Привел его корпусной с шишкой на скуле.
Малолетка зашел в карцер робко. Глаз обрадовался и завел разговор. Но парень разговаривать не хотел и отвечал на вопросы, будто следователю, и все разглядывал Глаза.
Глаз подумал, уж не обиженку ли к нему посадили, забитый какой-то, слова не вытянешь. Но парень разговорился.
– А за что тебя? — спросил Глаз.
– Да мы камеру вверх дном перевернули, у нас курево кончилось, а нам не передавали.
– А ты не знаешь, в какой камере сидит Гена Медведев? Какая у него кличка, не знаю. Он мой подельник. С Заводоуковского района.
– Медведь у него кличка, сидит он, кажется… подожди, сейчас вспомню, а-а-а, в шестьдесят второй. Точно, в шестьдесят второй.
Глаз с Витей разговорились. Он из Тюмени. Попал по хулиганке. Освоившись, он признался:
– Знаешь, Глаз, нас корпусной этот, что меня привел, все тобой пугает. Вот посажу, говорит, кто шустрит, к Камбале, покажет он вам, что такое тюрьма. Когда вел меня, все стращал. Ну все, Камбала в карцере, веду к нему. Только не просись от него. Я представлял тебя не таким. Здоровый, думаю. Сказать по правде, я шел в карцер и тебя боялся.