Одинокие сердца
Шрифт:
На губах его заиграла самодовольная усмешка.
— Прошу прощения… ЧТО ты сделал?
Внезапно изменившийся тон голоса и подозрительный взгляд не предвещали ничего хорошего, и Малфой нахмурился.
— Это невероятно! Кто тебе разрешил совать свой длинный аристократичный нос в мою работу, Люциус? Отвечай! Потому что я точно знаю, что я тебе такого права не давала… — возмущённо выкрикивая всю эту чепуху, Гермиона одновременно старалась вывернуться из сильных рук.
Не обращая внимания на её попытки освободиться, Малфой всё крепче прижимал бунтарку к себе, пока та совершенно не
— Ш-ш-ш… Что я сделал плохого, Гермиона?.. Ты устала, ослабла и в таком состоянии просто не способна работать полноценно. Вот я и организовал для тебя небольшой отпуск. Именно так поступают любящие и заботливые мужчины, не так ли? — бормотал он, одновременно нежно целуя и покусывая кожу шеи. — И, кроме того, разве мог я отказаться от возможности безраздельно владеть тобой целых пять дней, милая? Прости, но это оказалось сильней меня.
Прерывисто вздохнув, Гермиона сдалась и склонила голову, предоставляя ему больший простор для ласк.
— Никогда больше так не делай, — пробормотала она, без особой, впрочем, убеждённости.
— Не могу тебе этого обещать, — прозвучал честный ответ.
Но тут желудок Гермионы издал такое громкое урчание, что, услышав его, Люциус прекратил волнующие ласки и проворчал:
— Нужно покормить тебя завтраком, прежде чем эта маленькая леди, — он ласково погладил округлый животик, — накажет меня за столь эгоистичное поведение.
— Как ты узнал, что это девочка?
— У меня свои источники, дорогая, — надменно протянул Малфой.
Гермиона одарила его недоверчивым взглядом и лишь покачала головой. Он щёлкнул пальцами, и спустя всего пару минут в дверях появился старый, морщинистый эльф, несущий поднос с едой и чайник. От неожиданности Гермиона ахнула и поспешно натянула простыню до самого подбородка. С усмешкой наблюдая за её реакцией, Люциус забрал поднос у верного слуги и отпустил того лёгким кивком, а затем аккуратно разместил завтрак между ними, прямо посередине большой кровати, жестом пригласив начинать.
В перерыве между куском тоста с мармеладом и глотком чая Гермиона прислонилась к его плечу и спросила:
— Итак, каков план?
Осторожно вернув чашку с чаем на поднос, Люциус спокойно произнёс, пристально глядя ей в лицо:
— Месяца через три объявим о помолвке, а через полгода ты станешь мадам Малфой.
Какое-то время Гермиона молчала, пытаясь справиться с собственным бунтарским нравом. Успокоив дыхание, она наконец выдавила, сузив глаза:
— Тебе не кажется, что ты излишне самоуверен, Люциус?
— Ровно настолько, насколько должен быть уверен в себе истинный Малфой, — пробормотал «истинный Малфой» мягким, бархатным баритоном и во избежание упрёков и критики в свой адрес запечатал её губы поцелуем.
Сначала она честно пыталась приложить усилия, чтобы оттолкнуть наглеца и высказать всё, что думает о нём и его самонадеянности. Однако попытки оказались тщетны, и в конце концов весь её боевой запал испарился, как лёгкое облачко над знойной пустыней. Страсть, охватившая Люциуса, оказалась настолько заразительной, что Гермиона сама обняла его за шею и утопила пальцы в волне роскошных волос. Раздался низкий одобряющий рык, и симфония прерывистых дыханий,
В какой-то момент их любовную музыку неожиданно нарушил резкий, нестройный звук: забытый поднос с чаем и едой драматически скатился на пол. Оглушительно стукнувшись о паркет, он зазвенел серебром и посудой, однако любовники, увлечённые друг другом, даже не заметили этого.
========== Глава 18 ==========
Середина приключения — прекрасное место, чтобы начать всё заново.
(« Arctic Monkeys», «505»)
Четыре месяца спустя. Малфой-Мэнор
Гермиона проснулась посреди ночи от непривычно сильного сокращения внизу живота. Схватки начались ещё вечером и продолжались до сих пор с нерегулярными интервалами и силой. Однако эта оказалась на порядок больней, чем предыдущие.
Тихо ойкнув, Гермиона осторожно уселась на кровати и принялась поглаживать живот, пытаясь успокоить беспокойно ворочающуюся малышку.
Когда ей чуть полегчало, она перевела взгляд на спящего рядом мужчину. Голубовато-жёлтый, похожий на неоновый, лунный свет переливался в его волосах и озарял кожу сиянием. Широкие плечи и хорошо очерченная грудь тускло мерцали в полумраке ночи. Лицо было спокойным и расслабленным. Длинные ресницы слегка трепетали при каждом вздохе. Гермиона прикусила нижнюю губу: Люциус был умопомрачительно великолепен и соблазнителен: один лишь взгляд на него будил в животе бабочек. Просто уму непостижимо, какой удивительной властью над ней обладал этот мужчина! Ему удавалось соблазнять её, даже когда он спал и, казалось, ничего не делал для соблазнения! Даже во время родовых схваток она не могла не думать о нём!
Эта фанатичная одержимость Люциусом смущала и до сих пор озадачивала Гермиону. Четыре прошедших месяца она пыталась понять, что с ней происходит. Четыре месяца старалась разобраться в своих чувствах по отношению к нему. Найти, откуда вообще взялись эти страсть, трепет и любовь, но объяснение по-прежнему ускользало. С каждой минутой она всё глубже погружалась в серый, прозрачный океан его глаз и пряный запах одеколона. Каждый день она всё больше теряла себя в обжигающих страстью ласках, а его привязанность дарила такой желанный покой.
В итоге, после многих часов размышлений и анализа, Гермиона нашла только одно невероятное, нелогичное, но единственно возможное объяснение всему происходящему — она была по уши и бесповоротно влюблена в Люциуса Малфоя. В этого сложного, порой невыносимого, однако чрезвычайно обаятельного человека. Даже несмотря на его тёмное прошлое, великое множество недостатков и огромные различия в характерах.
Она чертовски хорошо сознавала, что совместная жизнь не будет ложем из роз: Люциус был ужасным собственником и стремился контролировать абсолютно всё (что ужасно раздражало). Он властвовал над семьёй с непогрешимой уверенностью в собственной правоте и вседозволенности. Конечно, Гермиона тоже подпала под его влияние: хотя технически она ещё не была Малфой, однако должна была стать ею спустя всего два месяца. Но на самом деле всё это уже не имело значения. Потому что в лунном свете на её пальце ярко сверкал бриллиант, напоминая о том, кому она теперь принадлежит.