Одиночество
Шрифт:
— Подписывал!
— В комитете состоишь? Состоишь. А лошадь кто тебе дал? И лошадь заберут, и свинью зарежут. И тебя заодно!
— Зарежут? — с великой тоской переспросил Андрей Андреевич.
— И глазом не моргнут! Для них что ты, что я — один черт, одной веревочкой связаны! — убежденно отвечал Сторожев.
Ночью Андрей Андреевич заколол свинью, разделал ее, взвалил тушу в сани, накрыл соломой и крепко привязал к передку.
Завернула непогода. Всю ночь напролет шли через село антоновские полки, тянулись подводы из дальних сел: мужики
Ослепленные метелью лошади брели наудачу по дорогам и целине, натыкались друг на друга, создавали заторы, а сзади напирали все новые и новые подводы. Обезумевшие люди резали сбрую, бросали сани и верхом выбирались из несусветной свалки.
На рассвете загудел и в Двориках набат, вохровцы стучали в окна:
— Красные близко!
Трясущимися от страха руками запрягали мужики лошадей, призрачными тенями метались от изб к саням, ругались, плакали, молились.
Андрей Андреевич, закутав ребят в тряпье и рваный полушубок, умчался вместе со всеми. В поле его догнал Фрол Петрович. Друзья поехали вместе.
Где-то далеко строчили пулеметы, в селах надрывно гудел набат, бежали люди, ломались сани, падали лошади…
Верстах в десяти от села на задние подводы в темноте напоролся антоновский полк. Кавалерия шла напрямик, прокладывая дорогу плетками и прикладами винтовок, кони топтали людей, стрельба приближалась. Тысячи подвод неслись по полю, — избивая лошадей, люди уходили от смерти.
Метель не прекращалась всю ночь, дороги занесло, да и никто их не искал, — отступающие врывались в деревни, и новые сотни подвод присоединялись к ним.
Где-то верстах в пяти от Токаревки, очень близко сбоку, раздались выстрелы — отступающие круто повернули лошадей в другую сторону, и оттуда неслась встречная волна.
И вот все смешалось, сбилось в кучу, раздались вопли, стоны, треск дерева, дикая ругань, щелканье кнутов. Мимо Андрея Андреевича на паре добрых лошадок проскакала на возу, нагруженном доверху, Прасковья Сторожева, вохровцы расчищали ей путь. Данила Наумович, поспешно выбрасывал из саней сундуки и туши овец. Баптист — председатель комитета плелся по обочине, ничего не видя, распевая псалмы. Андрей Андреевич подумал: «Уж не рехнулся ли он, часом?»
Фрол Петрович потерял в свалке лошадь: она сломала ногу, сани разнесло в щепки. Какой-то антоновец по просьбе Фрола Петровича выстрелом из револьвера прекратил муки мерина, что верой и правдой служил хозяину семь лет. Долго смотрели друзья на валявшегося мерина, крупные слезы катились по щекам Фрола Петровича. Андрей Андреевич сбросил свиную тушу, усадил друга в сани и тронул кобылку, но тут подбежал Герман Юрин.
Растерзанный, весь в крови, он схватил лошадь за узду и зарычал:
— А ну, выпрягай, дед, если не хочешь пулю в лоб!
— Милок! — Андрей Андреевич затрепетал от страха. — Дак мне ее сам Степаныч дал…
— Он дал, я возьму. А ну, поворачивайся, козья морда!
Фрол Петрович и Андрей Андреевич повисли на его руках, перепуганные детишки закричали.
А люди все скакали, сзади напирали антоновцы, выстрелы слышались теперь со всех сторон. Обезумевший людской поток мчался к линии железной дороги.
Андрей Андреевич плакал, и теперь Фрол Петрович утешал его. Потом они укутали детей, каждый взял себе на руки самых малых, дети постарше плелись за ними, плача и падая. Андрей Андреевич не переставал выть. Плакал он по погибшим своим мечтам, по кобыле, вспоминал злую свою жизнь. Снова нужда впереди, промерзшие углы хаты, дикие драки крыс под печкой…
На вершине кургана, откуда открывалась широкая панорама бесконечных полей и далей, утопавших в морозном мареве, трое военных, в их числе тот усатый, что встречал Антонова-Овсеенко, сидя верхом на конях, рассматривали в бинокли мешанину лошадей, саней, пеших и конных, столпившихся верстах в трех от кургана.
— Они, кажется, сошли с ума, — опустив бинокль, задумчиво промолвил молодой военный с командирскими нашивками на шинели. — Где ни проезжали — пустые села. Какая сила сдвинула эти десятки тысяч с места?
— И антоновцев что-то не видно, — заметил другой военный. — Между тем разведка донесла, товарищ комдив: пять отборных полков Антонова прошли рейдом через этот район в направлении Токаревка — Мордово.
— До Токаревки верст пять. — Комдив снова вскинул бинокль к глазам. — Ясно, мужики мчатся туда. Вон и элеватор виден. Что с ними делать?
— А может быть, антоновцы между ними? — подал голос усатый военный. — Дать тги-четыге выстгела из огудий, газогнать эту банду.
— Стрелять по мирным людям? — рассердился комдив. — Да вы с ума сошли! — Он обернулся к военному, стоявшему рядом с ним. — Отдайте приказ окружить отступающих крестьян. Потом разберемся, кто там правый, кто виноватый. И ведите их всех в Токаревку. А командиру бронепоезда передайте: пусть не вздумает палить по ним.
Военный дал лошади шпоры и помчался с кургана к цепи конников, медленно двигающейся по полю невдалеке. Комдив пожал плечами и раздумчиво молвил:
— Что же это такое? Наваждение или злая шутка?
На вершину кургана выскочил конник.
— Товарищ комдив, послан начальником разведки дивизии. Силы бандитов до пяти полков, прикрывшись отступающими крестьянами, прорвались в районе Березовка — Абакумовка и ушли на северо-восток во главе с Антоновым.
Комдив, выслушав его, откинулся на луку седла и долго смеялся.
Прискакавший разведчик и усатый военный смотрели на него, как на помешанного.
— Хитер, мерзавец! Ах, сукин сын, черт бы его побрал! Ведь надо же такое выдумать! И демонстрацию ненависти к нам устроил и стратегическим ходом блеснул. Ну, каналья! — Он откашлялся, тронул лошадь. — Что ж, поедем в Токаревку разбираться.