Одержимый
Шрифт:
— Есть и другой способ, — пробормотала я, доставая небольшую бутылочку с настойкой, которую приготовила несколько недель назад, хотя и надеялась, что никогда ею не воспользуюсь. — В основном корень валерианы. С каплей мака.
Глаза Греты округлились.
— Чтобы убить его?
— Нет. — Я вложила пузырек в ее руки. — Чтобы заставить его спать. Крепко. В те ночи, когда ты наиболее плодовита, или когда тебе просто нужен покой.
Она уставилась на янтарную жидкость.
— Сколько?
— Три капли в его вечерний эль. Не больше. — Я схватила ее за плечи, заставляя посмотреть мне в глаза. — Слушай меня внимательно, Грета.
— А кто-нибудь узнает? Если я…
— Стой. — Я прижала палец к ее губам. — Даже не думай об этом. Не потому, что он этого не заслуживает — видит Бог, он заслуживает. А потому, что за это сожгут тебя. Молодая жена, ее престарелый муж мертв? Они назовут тебя ведьмой еще до того, как остынет его тело.
Я подумывала о том, чтобы выхватить бутылочку обратно. Она была слишком юной, безрассудной и страдающей. Пузырек блеснул в ее ладони — искра, способная разжечь что угодно.
Она кивнула, сжимая пузырек, как спасательный трос.
— Три капли.
Мои плечи опустились.
— И только по необходимости. Организм вырабатывает привыкание — если использовать слишком часто, оно перестанет действовать. Побереги его для тех случаев, когда оно понадобится тебе больше всего.
— Почему вы так мне помогаете? — прошептала она.
— Это предотвращение, — твердо сказала я. — Моя мать часто говорила, что целительство — это не только лечение болезней, это предотвращение страданий. Твои страдания тоже имеют значение, Грета. Твое тело — не его собственность, что бы ни говорил закон.
— Моя бабушка рассказывала мне, что ведьмы крадут мужскую силу. Делают их неспособными исполнять свой супружеский долг.
Я почти улыбнулась.
— Это не ведьмы. Это мудрые женщины, которые знают, какие травы вызывают временные… трудности. Мята, если использовать ее в избытке. Корень солодки. Даже слишком большое количество эля способно на это, хотя мужчины никогда не винят выпивку.
— А вы могли бы…
— Это сложнее скрыть. Мужчина, который ни на что не способен, начинает задавать вопросы, начинает искать виноватых. Мужчина, который крепко засыпает после вечернего эля? Это не вызывает никаких подозрений. — Я мягко коснулась ее щеки. — Тщательно выбирай свои битвы. Сначала выживи, потом сражайся. Держись в тени.
Она кивнула, пряча припасы в корзинку под слоем свежего хлеба — ее алиби для этой ранней утренней вылазки. У двери она задержалась.
— Однажды моя мать рассказывала мне, что ваша мать помогла появиться на свет половине детей в Бамберге — что у нее были нежные руки и она знала песни, чтобы облегчить боль. — Она встретилась со мной взглядом. — Женщины на рынке шепчутся о вас. Говорят, что вы прокляты, что сгорите, как и ваша мать. Но… — Она сделала успокаивающий вдох. — Я думаю, вы самое близкое к ангелу из того, что есть в этом городе.
Я едва не улыбнулась.
— Ангелы не учат молодых женщин подпаивать своих мужей зельями.
— Нет, — согласилась она. — Наверное, нет. И именно поэтому вы нужны нам больше, чем ангелы.
После ее ухода по задней тропинке через фруктовый сад, я вычистила свои инструменты и сожгла остатки трав. Никаких улик. Никогда никаких улик. Именно так я и выживала все это время — благодаря этому и тому факту,
Снаружи пробили часы, низко и торжественно. Отец Генрих, наверное, уже гадает, куда я запропастилась. Я разгладила юбку. Мое сердце начало биться чаще при мысли о затаенном веселье в его глазах, когда я тайком проскользну внутрь с опозданием. Я уже расплывалась в улыбке, представляя себе эту картину.
Но я мысленно вернулась к словам девочки. Если я не ангел, не делает ли это меня дьяволом?
Глава 3
Катарина
Часовня была пуста, если не считать отца Генриха, который стоял на коленях перед алтарем спиной ко мне; утренний свет струился сквозь витражи, окрашивая его черную сутану в багровые и сапфировые тона. Его губы шевелились в беззвучной молитве, и я замерла на пороге, не желая прерывать его общение с Богом — или, возможно, просто желая понаблюдать за ним еще немного, пока он не знает о моем присутствии.
По правде говоря, мужчины никогда не вызывали у меня особого интереса. Я видела, к чему приводят их аппетиты, и осознавала последствия острее, чем кто-либо другой в этом городе. Иногда я жалела, что не похожа на некоторых монастырских сестер, находивших в постелях своих односельчан нечто большее, чем просто тепло, но и это меня не привлекало. Я полагала, что мне просто суждено остаться старой девой. Так было… пока не появился Генрих и не показал мне, каким должен быть мужчина: добрым, умным… темноволосым и красивым.
Он находился в Бамберге уже два года, прибыв как раз в тот момент, когда суды над ведьмами достигли своего апогея — священник-беженец откуда-то с севера, гонимый бесконечной жаждой разрушения, которую несла война. Он принял наш небольшой приход, когда отец Маттиас пал жертвой чумы, а вместе с приходом унаследовал и меня.
Он пошевелился, и я увидела, как он поморщился — его беспокоили колени, хотя он никогда бы в этом не признался. Слишком много часов на холодном камне, слишком много ночей, проведенных в молитвах за город, вознамерившийся пожрать самого себя.
— Вы опоздали, — произнес он, не оборачиваясь, и, несмотря ни на что, я улыбнулась. Он всегда знал, когда я была рядом. — Помышления прилежного стремятся к изобилию, а всякий торопливый терпит лишение.
— Притчи, я знаю. За сестрой Маргаретой нужен был уход, — ответила я, проходя в саму часовню. — С весенними дождями ее суставам становится только хуже. — Ложь слетела с губ легко.
Он осторожно поднялся, опираясь одной рукой об алтарь, и повернулся ко мне. Я заметила, как шерсть его темной сутаны натянулась на широкой груди, словно одеяние было ему слегка маловато. Генриху едва исполнилось тридцать, но последние два года состарили его: в темных волосах на висках пробивалась седина, а вокруг опущенных уголков глаз, повидавших слишком много страданий, пролегли глубокие морщины. Волевая челюсть хорошо сочеталась с горбинкой на его в остальном прямом носу. И все же, когда он смотрел на меня, что-то в его выражении смягчало лицо, которое могло бы показаться суровым, и от этого тепла в моей груди сжималась опасная надежда.