Одержимый
Шрифт:
Держись в тени. Помогай тем, кто не может помочь себе сам. Выживи.
Слова матери эхом отдавались в моей голове, как это часто бывало. Они были мне привычнее, чем ежедневные псалмы, которые мы твердили во время мессы. Ее больше не было, но я все еще чувствовала ее направляющую руку, пробираясь сквозь раннюю утреннюю мглу — всего лишь тень в мире, который предаст огню все, что излучает свет.
Мое платье висело на крючке у двери, грубая шерсть все еще слегка пахла вчерашним дождем. Я натянула его через голову, стараясь не порвать швы, которые и так расходились после моей последней починки. Мне оно досталось от кого-то из паломников, оставленное
Я выскользнула из своей каморки, по памяти пробираясь по темным коридорам. Десять лет я прожила в этих стенах, и камни уже знали мои шаги, отшлифованные на дорожках, по которым я ходила, выполняя свои ежедневные обязанности.
Сперва я направилась на небольшое поле за нашим каменным зданием. Оттуда уже доносилось недовольное мычание Лайбхен, единственной дойной коровы монастыря.
— Да, да, я здесь, — сказала я, поглаживая ее по боку и подставляя жестяное ведро.
В каком-то смысле Лайбхен была моим старейшим другом. Она носила своего первого теленка, когда я прибыла в монастырь в тринадцать лет, новоиспеченная сирота, от которой все еще несло дымом материнского костра. Сестры не знали, что со мной делать. Я была слишком взрослой, чтобы меня воспитывать, слишком юной, чтобы принести обеты, и несла в самой своей крови скверну колдовства. Поэтому мне поручили работу, за которую никто другой браться не хотел: чистить стойла, таскать воду и доить Лайбхен дважды в сутки, изо дня в день, так что моя спина сгорбилась и начала болеть еще до того, как я перестала расти.
— Ты спасла меня, знаешь ли, — пробормотала я ей, пока мои руки вошли в привычный ритм. — Хоть поначалу чуть не убила.
Она тихонько замычала. Через три месяца после того, как я начала ее доить, пришла коровья оспа — гнойники покрыли мои руки, из-за лихорадки я несколько дней бредила. Матушка Агнес ухаживала за мной с обычной мрачной отрешенностью, бормоча, что, возможно, Господь все-таки решил забрать дочь ведьмы. Но я выжила, покрытая шрамами, но окрепшая.
Затем, две зимы спустя, по Бамбергу прокатилась черная оспа, подобно самому гневу Господнему. Она забирала и молодых, и старых без разбора — всех, кроме меня. Я ходила среди умирающих, приносила воду и обрабатывала раны, когда священники боялись войти в монастырский лазарет, а монахини умирали одна за другой. Ни одна пустула не тронула мою кожу.
— Вот тогда-то и поползли слухи, — сказала я Лайбхен, которая вильнула хвостом — как мне хотелось верить, в знак сочувствия. — Дочь ведьмы, которую не берет болезнь. Даже сестра Маргарета стала смотреть на меня по-другому. Сестра Маргарета, которая научила меня ухаживать за больными, чьи руки были покрыты такими же шрамами, как и мои.
Молоко со звоном ударялось о стенки ведра, издавая уютный, знакомый звук. Лайбхен была уже старой, старше, чем полагалось любой дойной корове. Не меньше двенадцати лет, тогда как большинство отправляли на бойню после восьми-девяти. Ее молоко стало жидким, и с каждым сезоном его становилось все меньше. На прошлой неделе я случайно услышала, как матушка Агнес обсуждает ее участь с мясником.
— Но ты все еще здесь, не так ли, старая подруга? — я погладила ее по боку, чувствуя выпирающие кости под шкурой. — Все еще достаточно полезна, чтобы избежать ножа. Хотя и едва-едва.
Она повернула свою большую голову и посмотрела на меня, и в ее терпеливых
Помогай тем, кто не может помочь себе сам.
Я наклонилась и угостила ее пригоршней овса с пажитником, который приготовила специально для нее.
— Мы будем держаться, правда? — прошептала я, прижавшись лбом к ее теплому боку. — Ты будешь давать молоко, даже если это будет всего лишь струйка. А я буду продолжать исцелять — дело, которое оставила мне мать. Мы выживем.
Ведро было наполнено лишь наполовину, когда молоко у нее иссякло. Раньше оно наполнялось до краев, и иногда требовалось второе. Но я все равно с благодарностью похлопала ее по шее.
— Каждая капля — это бунт, — сказала я ей. — Каждый день, что ты живешь, перестав приносить пользу, — это маленькая победа над миром, который измеряет нашу ценность тем, что мы можем дать: молоком, детьми… молчанием.
Я отнесла ведро в монастырь и оставила его на кухне, где в муке и поту трудились многие сестры. Одна из них без церемоний схватила ведро и принялась готовить молоко для сыра. Я выскользнула из кухни, так же бесшумно. Навстречу своему следующему поручению.
Калитка монастырского сада скрипнула на древних петлях — единственная брешь в каменных стенах, отделявших его от крытых галерей. С рассветом передо мной раскинулись растения: ряды трав и ранних овощей, за которыми я ухаживала и которые превратились в сад, достаточно плодородный, чтобы прокормить монастырь. При моем появлении поднялся ветер, и все цветы словно повернулись ко мне, окутывая привычным и утешительным ароматом.
Здесь тяжесть в груди отпускала. Почва под ногами была темной и тучной, и я знала каждый ее дюйм. Знала, где земля хорошо впитывает воду, а где задерживает влагу, где слишком рьяно разрастается мята и где ее нужно подрезать каждую весну. Это было единственное место в Бамберге, где за мной никто не наблюдал. Растениям было безразлично, чья кровь течет в моих жилах. Им было важно лишь то, чтобы я поливала их, пропалывала, разговаривала с ними ранним утром, когда все еще спали, как учила меня мать.
Говори с ними. Растения слушают, и то, что они слышат, они рассказывают пчелам. То, что знают пчелы, они передают ветру, а ветер разносит секреты всем, кто умеет слушать. Так мы молимся земле, которую Господь Бог создал для нас.
Сегодня пчелы проснулись рано. Две опустились на тыльную сторону моей ладони; их крошечные лапки перебирали по шрамам на моей руке, пока они кружились в тандеме.
— Доброе утро, есть для меня сегодня новости? — спросила я, подняв руку к лицу.
Они продолжили кружить, а затем в унисон взмыли в воздух и улетели. Но прежде чем вернуться в свой дом, они задержались на лепестках пурпурных цветов, которые росли узелками вдоль высоких стеблей, спрятанных в тени. Значит, новости на сегодня были…
Ибо в этом саду росли и другие растения, те, что прятались в тени между дозволенными травами, укрывшись за шалфеем и розмарином, где их могли заметить лишь знающие глаза.
Пурпурные цветы болотной мяты стелились вдоль северной стены, достаточно безобидные для тех, кто не знал их предназначения, и кто, возможно, даже принимал их за лаванду. У колодца буйно разрослась пижма, ее желтые пуговки ярко светились даже в полутьме. Синий стеблелист прятался под яблонями, а рута пышно разрослась в углу, куда почти никто не заходил. Я их не сажала. Они были здесь, когда я только начала свою тихую работу, словно сам сад знал, в чем нуждаются женщины Бамберга, и позаботился об этом.