Одержимость Севера
Шрифт:
Я вслушиваюсь в голос на том конце, но ни черта разобрать не могу.
Секунда и Влада бледнеет как труп. Дальше уже некуда.
Да что там у них происходит-то? Хоть сам отбирай трубку и допрашивай.
— К-как в б-больнице? — и снова слезы. Да, ёпрст!
Наблюдаю за тем, как ее руки падают вдоль тела вместе с телефоном. Взгляд стеклянный. Смотрит в одну точку и… просто плачет. Нет, не всхлипывает, не рыдает. А капли просто текут из этих больших голубых глаз. Как будто она дошла до той границы, где вся ее
— Что она сказала? — строго спрашиваю, понимая, что девчонка сейчас в какой-то прострации. — Влада!
И она моргает. Переводит щенячий невинный взгляд на меня, что я начинаю считать себя последней сволочью. Ну, в больничке я точно не виноват!
— Твоя мама не в порядке?
Она качает головой.
— Куда ее увезли?
Называет адрес, все еще отстраненно.
— Ясно, — ставлю для себя точку и тяну девчонку за руку. — Вставай. Навестишь ее.
Она молчит, когда мы выходим на улицу. Молчит, когда я сажаю ее на переднее сидение в свою машину. Столько дней провела в подсобке и ни слова! Что за каменное сердце у этой звёздочки?
Никаких мук совести!
Если бы я давал слабину, то не находился бы там, где сейчас стою. И мне плевать, что какой-то Антон скрывал от матери чем зарабатывает на жизнь. Её ведь не смущало, когда он приносил домой столько денег? Только не пойму зачем девчонка с подносом бегала в ресторане, если брат зашибал столько, что жить можно было и без этого.
Не клеится пока.
Интересный случай. И я чувствую, что меня все больше втягивает.
Машина несется по ночному городу, а я сжимаю руль так, что кожаный чехол скрипит. Влада рядом молчит, но пальцы ее вцеплены в сиденье, будто она до сих пор боится, что я развернусь и увезу прочь.
Неужели думает, что я ее в клетку запру? Хотя, такую мог бы и запереть.
Сколько раз я видел ее дерзкой, злой, испуганной. Но сейчас она просто… беззащитная.
Я не люблю, когда женщины плачут. Но ее слезы другие. Она их прячет, сжимая челюсть, будто стыдится собственной слабости.
Чертова гордость.
Приемное отделение пропахло хлоркой и людским страхом. Влада сразу рвется к регистратуре, но я хватаю ее за запястье, чувствуя под пальцами учащенный пульс.
— Спокойно, — говорю резко. — Криками делу не поможешь.
Она дергается, но кивает.
В коридоре сидит ее «семья» — полная тетка в заношенной одежде, тетя Ира, судя по всему, и парнишка лет двадцати, худой, с прыщавыми щеками. Парень?
Как только он видит меня, вскакивает, словно током ударило. Осматривает Владу с ног до головы. Она, кстати, эффектно одета. Если б еще туфли надела.
— Ты кто такой?! — летит в меня.
Влада резко шагает между нами, но я лишь усмехаюсь.
Петух решил защищать свою курицу?
— Север, — представляюсь коротко и у пацана глаза ожидаемо
Тетя Ира впивается в меня глазами, потом косится на девчонку.
— Это он тебя…?
— Нет! — визжит Влада, качает головой.
Я не вмешиваюсь. Пусть думают, что хотят. В конце концов, этот цирк мне начал надоедать.
Врач выходит из палаты усталый, в помятом халате. Ночное дежурство, видимо.
— Обморок на фоне стресса, — говорит, сверяясь с картой.
Соседка трещит, как мать Влады стучалась к ней, что-то невнятно бормоча, а потом упала в обморок. Ну, та и вызвала скорую.
— Антон говорит звонил… В беду попал, мол. Но я не разобрала, она сразу того… упала.
Антон. Сопляк, из-за которого столько проблем началось. Еще и дружок его Косой.
Я чувствую, как Влада напрягается. Ее пальцы сжимаются в маленькие кулаки.
— Она в сознании? — спрашиваю я.
Врач кивает.
— Но ей нужен покой.
Чуть погодя ей дают увидеться с матерью. Я стою в коридоре, заглядывая в палату сквозь оставленную щель в двери.
Мать Влады лежит бледная, с капельницей в руке.
Наблюдаю, как дочь подходит к ней, быстро целует в лоб и шепчет что-то.
— Прости…
— Ты жива, и это главное, — женщина гладит ее по щеке.
Я отворачиваюсь.
Семейные сцены — не мое.
Ухожу к врачу «договариваться» о нужном уходе и, если требуется лечении. Стопка купюр моментально испаряется в ящике стола.
Когда Влада возвращается к соседке, в ее глазах читается благодарность. Мне ее даже жалко. Брат в дерьмо всех загнал.
Я уже почти спустился по лестнице, когда сквозь шум ночного коридора пробился её голос наверху.
— Отпусти! Я же сказала — всё кончено!
Голос Влады сдавленный, но не сломанный.
А потом мужское хриплое шипение:
— Ты теперь бандитская подстилка, да? Нашёл тебя, дрянь, какой-то ублюдок в дорогом костюме…
Я разворачиваюсь.
Медленно.
Осознанно.
Поднимаюсь обратно.
На лестничной площадке прыщавый прижал Владу к стене. Одна его рука вцепилась в её запястье, другая тычет в лицо, будто пытается унизить последними словами.
Влада не кричит. Не плачет громко. Но её плечи напряжены, а в глазах не страх, а стыд.
Ты должна быть сильнее, звёздочка. Но он заставил тебя почувствовать себя грязной.
Я делаю шаг.
— Отпусти её.
Мой голос звучит тихо, но парнишка дергается. Он резко оборачивается, бледнея.
— Т-ты… Ты чего приперся?! — голос дрожит.
Я не отвечаю. Просто смотрю на его руку, всё ещё сжимающую её запястье.
— Я сказал — отпусти.
Он снова нервно дёргается, но не ослабляет хватку.
— А если нет? Это мое дело! Она моя девушка!