Обязан выжить
Шрифт:
То, что Бык все-таки думает, несколько удивило Иртеньева, но на всякий случай ответ им был приготовлен заранее, и потому Вика спокойно сказал:
— Я, пока подходы высматривал, примелькался там, так что вполне опознать могли.
— Опознать, говоришь? — в голосе Быка откровенно звучало недоверие. — А я чегой-то решил, ты вроде как хозяина знаешь…
Выходило, что напарник все-таки что-то заподоз рил, и надо было его успокоить, но придумать Вика ничего не успел, так как Васька, опередив Иртеньева, заявил:
— Ты, Граф, я смотрю,
Иртеньев хорошо помнил, что Бык именно так собирался поступить, и Вике стоило большого труда отговорить Ваську. Но вот сейчас Бык снова заговорил о том же, и Вика окрысился:
— Ты что, дурак, всесоюзного розыска захотел?
— С чего вдруг? — вытаращил глаза Бык.
— А ты, олух, не видел, куда мы влезли? Это тебе что, барыгу какого-то в подворотне пришить?
— Так, значит, ты знал, куда мы шли… — опять взялся за свое Бык, но Вика резко оборвал его:
— Я всегда знаю, куда иду, — и замолчал.
Впереди по ходу у них был длинный остров, отделенный от берега довольно широкой протокой, и насупленный Бык заработал веслами, направляя лодку прямо туда. Одновременно из-за острова показался идущий им навстречу мощный буксир, тянувший вверх по течению сразу пять барж.
В предвечерней тишине звук над водой шел далеко, и Вика отчетливо слышал натужное пыхтенье машины буксира и даже ровный гул нефтяных форсунок его топок. Вике вдруг вспомнилось, как когда-то в детстве он видел такие же наливные баржи, на мачтах которых поднимались большие паруса, а вдоль бортов стояли ящики с землей «верхнего балласта».
Теперь ни парусов, ни балластных ящиков не было видно, и только неизменная лодка-«завозня», как обычно, была зачалена в самом конце каравана. На какой-то момент Вике показалось, что и буксир тот самый, виденный раньше, и значит, все осталось по-прежнему, вот только все идущие мимо пароходы просто поменяли названия на сугубо советские — без ятей и твердого знака.
Лодка вошла в протоку, и кустарник, густо разросшийся на острове, прервав так некстати нахлынувшие воспоминания, словно зеленым занавесом скрыл от глаз Иртеньева пароход, оставивший за собой только постепенно слабеющий шум машины.
Скорость течения в протоке была приличной, лодка быстро плыла вдоль узкой полоски островного пляжа, и, заметив, что Бык начал крутить головой, Вика спросил:
— Ты чего это?
— Ночевать здесь будем, — отозвался Бык, и Вика, решив, что Васька прав, посоветовал:
— Так давай сразу к берегу, не на «ухвостье» же ставать…
Догадавшись, что речь идет о нижнем конце острова, Бык резко загреб левым веслом, и лодка, сделав по воде плавный полукруг, мягко ткнулась в прибрежный песок.
Место для ночлега Бык подыскал быстро, и пока Вика на всякий случай привязывал к ближайшему корчу полувытащенную на пляжик лодку, Васька первым делом споро перенес их два благоприобретенных чемодана в кусты.
Убедившись,
Оставалось позаботиться о топливе и приспособить на ночь в качестве подстилки хотя бы имевшийся в лодке парус. Но едва Иртеньев собрался поделиться своими соображениями с Быком, как внезапный и очень сильный удар по затылку швырнул Вику на землю.
В глазах у него мгновенно потемнело, и какое-то время Вика пролежал без движения, а потом, кое-как придя в себя и все еще до конца толком не понимая, что же с ним случилось, недоуменно посмотрел на Быка.
А Васька, оказавшийся почему-то совсем рядом, с наглой ухмылкой поглядывал на валявшегося у его ног Иртеньева. Этот взгляд был настолько красноречив, что до Вики только теперь дошло, кто ему так врезал, и он хрипло выдохнул:
— За что?
— А это чтоб ты, Граф, больно не выпендривался…
От жестокого удара голова гудела, соображалось плохо, но теперь Вика осознал главное: таким незатейливым способом уголовник Васька пытается подчинить его себе. Концентрируя волю, Вика сжался, но Бык, ничего не замечая, и дальше продолжал гнуть свое, напыщенно заявив:
— Я, может, специально на дело с тобой пошел, потому как надо посмотреть, какой ты есть. Вот и выходит, что ты слабак и хлюпик, а потому будешь у меня на подхвате. Мне такой давно нужен, а иначе ты б от моей кодлы никуда не делся. Секешь, Граф, про что само я речь веду?
— Само собой… — чтобы окончательно прийти в себя, Вике нужно было время, и потому он спросил: — Только с чего ты, Бык, взял, что я хлюпик?
Принявши вопрос как должное, Васька довольно осклабился:
— А следил я за тобой, Граф. Все время следил, и очень мне подозрительно после той хаты, что мы взяли, кто ты такой есть…
Так сложно выговорившись, весьма довольный собой Васька взял саквояж Иртеньева, поставленный рядом с чемоданами, и принялся сосредоточенно ковырять защелку. Нет, позволить какому-то зачуханному уголовнику шарить в саквояже, где лежали чудом уцелевшие фамильные ценности, Вика никак не мог и, полностью осознав, что другого выхода у него просто нет, незаметно сунул руку в карман, осторожно нащупывая теплую рукоять браунинга.
Но, видимо, Бык тоже краем глаза продолжал следить за Иртеньевым, потому как тут же, отбросив саквояж, напрягся, явно намереваясь снова наброситься на противника, и тогда Вика, понимая, что в его распоряжении доли секунды, выхватил пистолет и без колебаний нажал спуск…
Стоя перед воротами бывшего монастыря, превращенного новой властью в детский дом, Вика прикидывал свои возможности и одновременно пытался представить себе, как здесь все выглядело «во время оно».