Объявление в газете
Шрифт:
Но как-то... Нам выпало выступать на соревнованиях в одной из африканских стран. Стояла удушающая жара, и силы быстро убывали. В группе аутсайдеров оказалось человек десять, все европейцы, для которых такой климат непривычен. Был в этой группе и я. Совершенно неожиданно мы попали под шквал ураганного ветра, который пришел со стороны пустыни...
Тогда мы еще не знали, что в этой пустыне находились могильники радиоактивных и вредных химических веществ, устроенные там некоторыми западными концернами. Из настигнутой пыльной бурей группы аутсайдеров двое спортсменов умерли на следующий день, один - еще через сутки, еще двое не прожили
Врачи не могли понять, почему болезнь не проявляет себя ни в чем, кроме непредсказуемых приступов, возникающих на фоне других заболеваний.
Со спортом уже тогда пришлось проститься. Старался жить, отвлекаясь от мыслей о своем несчастье. Окончил университет и был радушно принят в дружную семью журналистов молодежной газеты. По большей части это был юный горячий народ, как водится, коллеги писали стихи о любви, влюблялись без памяти, и, конечно, все это приводило их к торжественному маршу Мендельсона. Не знаю уж, что думали мои товарищи о "белой вороне", прибившейся к их жизнерадостной стае, но у них хватало такта ни о чем меня не расспрашивать, не допытываться, почему сторонюсь красивых девушек и почему, когда у кого-нибудь из них свадьба, мне на этот день обязательно выпадает командировка.
Какой-нибудь пьяница или наркоман и не задумывается над тем, что, породнившись с пороком, он теряет право на радость отцовства. И тогда Природа жестоко мстит за ослушание, выставляя на обозрение и в назидание несчастных малюток-калек, детей-недоумков. Но это - слепая месть роду человеческому, всем нам, кто с содроганием смотрит на живое произведение тупости и порока. И хоть я ни в чем не виноват перед Природой, судьба поставила меня в один ряд с отверженными, и надо нести свой крест...
Вера слушала меня, опустив голову и почти ни разу не встретившись со мной взглядом, напряженная как струна. Когда я наконец догреб в своем повествовании до берега и кинул весла, воцарилась пауза, и я увидел, что эта удивительная женщина все так же сидит не шелохнувшись.
– Все это, может быть, не так страшно, Слон, - услышал я после долгого молчания.
– Я должна проверить. Снимите рубашку.
И вот я опять совсем близко чувствую нежный аромат рассыпанных по плечам волос и весь напрягаюсь от легких прикосновений проворных пальцев. Глаза Веры закрыты, и она доверяет теперь только осязанию. Может, мне показалось, но когда ее палец скользнул близ мечевидного отростка, она чуть вздрогнула.
– Оденьтесь, - как-то глухо промолвила она, отступив от меня на шаг. Сядьте.
Она отошла в дальний угол комнаты, превратившись в полумраке в белый силуэт. С безотчетно нарастающей тревогой я вглядывался в его очертания и ждал, когда она заговорит.
– Ваши предположения оправдались, - тихо донеслось наконец из угла. Нет, не подумайте, что жизни вашей угрожает опасность. Уверена, что жить будете долго. Но в остальном вы были правы...
Итак, я узнал от нее то, что в сущности уже знал. Но я не мог себе представить, что подтверждение собственного прогноза может так сдавить сердце. Преступник, заранее знающий полагающуюся ему кару, вот так же, наверное, с напряжением ждет последней строчки оглашаемого приговора, а услышав ее, обливается холодным потом. Мне выпадало долго жить, словно в плену, не зная любви
Словно в какой-то прострации, я, не мигая, смотрел на ровное пламя коптилки. Но оно вдруг резко колыхнулось. Я поднял взгляд и увидел, что Вера стоит у стола, а на ее щеках две блестящие бороздки слез. Большие и влажные, полные почти материнского сострадания глаза устремились на меня, и тут зазвучал ее горячий, проникновенный шепот:
– Я решилась... Все у тебя будет хорошо, Слон. Я одна... Одна могу тебе помочь! Ты будешь счастлив. И никогда, никогда меня не забудешь... Только сегодня ты должен во всем меня слушаться.
Кажется, никому я так безоглядно не верил в жизни, как поверил ей в эту минуту. Мне было велено немедля укладываться спать. Сама же Вера куда-то засобиралась, облачаясь в плащ и резиновые сапожки. Я попробовал было протестовать против того, чтобы она одна уходила из дому в сырую непроглядную темень, но она властно посмотрела мне в глаза:
– Мы же договорились? Вот и хорошо. И ни о чем не спрашивайте. Делайте, что вам говорят.
Вера задула лампу, и пока я раздевался в темноте, услышал, как заскрипели ступени крыльца и как хлопнула садовая калитка.
Сон, конечно, не шел, зато было о чем поразмыслить. Куда же она все-таки заторопилась? Что задумала? Кто она вообще, эта необыкновенная, покоряющая женщина? Где же это до сей поры запропастились мои спутники? Я строил предположения, но концы не связывались с концами. Решая все эти головоломки, не заметил, как погрузился в легкий и чуткий сон.
...Проснулся я не от шороха или стука, а от удивительного, чарующего запаха, наполнившего комнату. Сравнить его с каким-либо из тех, что хранились в памяти, было невозможно. Сказать, что это был аромат свежести и бодрости (а эти два слова и приходили на ум, когда я пытался в нем разобраться) - значит допустить, что, например, горный ледник или айсберг тоже имеют свой запах.
Первое, что я увидел, открыв глаза, была пригоршня тлеющих угольков, непонятным образом парящая над поверхностью стола. Впрочем, что я говорю! Приглядевшись, я понял, что это больше походило на гирлянду маленьких лампочек, что развешиваются на миниатюрных новогодних елочках с веточками из зеленой пластмассы. Пораженный этим видением, я встал, намереваясь получше рассмотреть эту диковину.
– Только не зажигайте лампу, - раздался вдруг Верин голос, и тут я различил ее, стоявшую по ту сторону стола, и не мог поручиться, что на ней была хоть какая-нибудь одежда. Узкий серп луны, заглядывавший в окошко, мягко вычерчивал контур ее стройной фигуры.
– Что это?
– шепотом спросил я, словно боясь спугнуть и разрушить таинственное свечение огоньков.
– Зацвел тысячелетник, - так же тихо, но совершенно спокойно ответила она.
– С детства я знала, что мне доведется это увидеть.
– Ничего не понимаю. Никогда не слышал о таком.
– Но об алоэ, конечно, знаете. За то, что цветет он примерно раз в сто лет, ему дали имя "столетник", а за целебные свойства прозвали "домашним доктором"... А тысячелетник - старший брат алоэ. Их сохранились единицы... В нашем роду это растение передается из поколения в поколение, но дождаться его цветения никому из моих предков так и не посчастливилось... Между тем предания свидетельствуют, что в эту пору против целительной силы тысячелетника не может устоять никакая болезнь.