Обвинители
Шрифт:
«Что — продали? С позором отправили на невольничий рынок?»
«Нет. Отправили на ферму в Ланувиуме». Заменяющий носильщик покраснел. «Упс
— Я не должен этого говорить!
Почему бы и нет? Я знал, что у семьи есть связи на побережье. Именно в Ланувий Юстин отправился за документом, который запросил Силий, когда мы участвовали в первоначальном судебном процессе по делу о коррупции.
Итак, привратника увезли в спешке. Было ли это выздоровлением или наказанием? Неужели Кальпурния окончательно потеряла терпение из-за
Управляющего не было, или он мог бы не впустить меня. Заменяющий привратник невинно сообщил мне, что Кэлпурния вышла подышать утренним воздухом. Он проводил меня до первого крытого перистиля, но затем передал на попечение садовника.
Я обмолвился несколькими вежливыми замечаниями о распускающихся нарциссах. Садовник не спешила с ответом, но к тому времени, как мы добрались до сада, я успел спросить, был ли Метелл-старший садоводом. Нет. Или хорошо управлялся с садовым ножом? Опять нет. Это не соответствовало моей теории, но я предпринял последнюю попытку, спросив, кто ухаживал за фруктовыми деревьями. Садовник. Чёрт возьми.
Он увидел свою любовницу и скрылся, оставив меня наедине с ее гневом.
Кэлпурния нахмурилась, раздражённая тем, что меня впустили. Она стояла почти там же, где я её и нашёл в первый раз, – возле лавки и инжира. Рядом дымился пепел костра. Дверь лавки была распахнута настежь; рабы в плащах на головах срывали кровельные панели и разбирали осиное гнездо. Кэлпурния, закутавшись в вуаль, раздражённым голосом руководила процессом. Если насекомые жужжали, она отмахивалась от них голой рукой.
Я подошёл ближе к инжиру. За ним профессионально ухаживали, в отличие от лохматого беспорядка Па; полагаю, здесь даже молодые плоды вручную прореживали для зимовки. За деревом тянулась стена. Дальше, совсем рядом, располагались другие постройки. Я чувствовал запах щёлочи – дистиллята, используемого для отбеливания; одно из помещений, должно быть, прачечная или красильня. Две невидимые женщины вели долгий, громкий разговор, похожий на спор – возбуждённые возгласы ни о чём, которые эхом разносятся по лестницам, портикам и световым колодцам по всему Риму. Мы находились в небольшом святилище природы напротив набережной, но город окружал нас.
На стене висела новая, на вид, известняковая табличка с надписью. Я не помнил, что видел её раньше, хотя, возможно, она была там вчера, когда я был занят Бёрди и Персеем. Я подошёл ближе. Это была
Мемориал Рубирию Метеллу — в некотором смысле вполне стандартный. Написанный, по всей видимости, от имени верного вольноотпущенника, восхваляющий своего господина в общепринятых выражениях, он гласил:
Теням усопших,
Гней Рубириус Метелл,
сын Тиберия, квестор, легат,
обладатель трех священств, член суда центумвиров,
в возрасте пятидесяти семи лет:
Юлий Александр, вольноотпущенник, земельный агент, создал это
самым
И Гней Метелл Негрин — тому, кто был им весьма любим.
Последняя строка была загадкой, втиснутой гораздо более мелкими буквами, где резчику по камню не хватило места. Быть упомянутым в качестве второстепенного имени на табличке вольноотпущенника было странным для сына, чьи отношения и роль даже не были определены.
Если Кэлпурния Кара и заметила, что я смотрю, то ничего не сказала. Я тоже. Мне хотелось обдумать это.
«Извини, что не застал тебя вчера», — поддразнил я.
«О, ты полон интриг!» — фыркнула Кальпурния. «Сначала ты тайком пробираешься к жене, потом придумываешь приглашение на обед с моей дочерью, чтобы выманить меня из дома и прокрасться с Негрином…»
«Я ничего не знаю о дате обеда; я случайно позвонил, когда ваш сын уже был здесь...»
«Ох, он виноват!»
«Это же всё ещё его дом, верно?» Я тут же пожалел об этом. Дом будет передан Пациусу Африканскому, как только завещание будет составлено; он может выгнать Кальпурнию хоть сегодня, если захочет. «Почему ты ненавидишь своего сына, Кальпурния?»
«Это глупо».
«Вы назвали его убийцей своего отца».
Возможно, она выглядела смущённой. «Негринус причинил слишком много неприятностей».
«Он кажется мне безобидным, хотя, судя по всему, расстроил отца. Почему ваш муж вас ненавидел?»
«Кто тебе это сказал?»
«В его завещании так сказано. Почему ты его ненавидел ? »
«Я ненавидел только его трусость».
«Он был достаточно смел, чтобы не включить вас в своё наследство — в завещании, которое он написал за целых два года до своего так называемого самоубийства». Она не отреагировала. «Я так понимаю, ваш муж был в восторге от вашей невестки, Сафии?»
Кэлпурния усмехнулась: «Я же говорила. Сафия — смутьянка. Мой муж знал это лучше всех».
«Ты хочешь сказать, что сначала он обманывал ее физически, а потом она обманывала его финансово?»
На этот раз Кэлпурния просто смотрела на меня. Неужели она просто забыла обо всём?
«Так Пацций Африканский проявил великодушие, позволив тебе остаться здесь, или ты будешь держаться подальше, пока он тебя не выгонит?»
«Он не оформит завещание, пока не завершится судебное разбирательство».
Это нас устраивало; его нежелание выселить Кальпурнию было еще одним примером, который мы могли привести, чтобы указать на то, что она и Пацциус были сообщниками.
Она начала беспокоиться. «Мне не нужно с тобой разговаривать, Фалько».
«Но, возможно, вы сочтёте это целесообразным. Скажите, почему покрывало Сафии оказалось в вашем садовом магазине?»
«Она была слишком сильно загрязнена, чтобы её спасти. Теперь её сожгли».
«Уничтожение вещественных доказательств? Как и когда они были испачканы?»