Обвинители
Шрифт:
«У папы были все деньги», — заметил я. «Не было никакого финансового преимущества в обвинении несовершеннолетнего, не освобожденного от родительской опеки. На людей, у которых нет собственных денег, никогда не подадут в суд. Этот аргумент всё же сработал в суде: Силий разыграл его, изобразив беспомощного младшего, попавшего под авторитарную родительскую опеку. Отца сочли худшим персонажем, потому что он подверг слабого ребёнка своему безнравственному влиянию дома».
«О, трагическая жертва плохого отца!» — усмехнулась Хелена. «Интересно, какая у него мать?»
«В суде её не было. Полагаю, послушная матрона, не играющая никакой роли в общественных делах».
«Ни о чём не знает, ни о чём не
«У сына тоже может быть своя жена».
«Какой-то изможденный, хнычущий призрак», – решила моя прямолинейная девчонка. «Держу пари, у неё пробор посередине и тоненький голосок. Держу пари, она одета в белое. Держу пари, она упадёт в обморок, если раб плюнет… Ненавижу эту семейку».
«Они могут быть очаровательными».
«Тогда я прошу прощения», — сказала Хелена и злобно добавила: «И, держу пари, молодая жена носит кучу изящных браслетов — на обоих запястьях!»
Её братья опустошили все миски из-под еды, поэтому стали проявлять больше интереса. «Когда они проворачивали аферу, — предположил Джастинус, — вероятно, помогло то, что Папа получал взятки, а Джуниор заключал сомнительные сделки за кулисами. Небольшая разлука позволила бы им лучше замести следы».
«Почти слишком хорошо», — сказал я ему. «Я слышал, Силию было трудно победить».
Елена кивнула. «Отец сказал, что приговор вызвал удивление. Все были уверены, что Метелл виновен так же, как и Аид, но дело слишком затянулось. Оно погрязло в дурных предубеждениях и утратило общественный интерес. Считалось, что Силий Италик провалил обвинение, а Пакций Африканский, защищавший Метелла, был признан лучшим адвокатом».
«Он гадюка». Я вспомнил, как он резко набросился на меня на суде.
«Выполнял свою работу?» — лукаво спросила Елена. «Так почему же, как ты думаешь, Марк, Метелла успешно осудили?»
«Он был грязным мошенником».
«Это не имело бы значения», — сухо улыбнулась Елена.
«Они проголосовали против него по формальным причинам».
"Такой как?"
Это было очевидно и довольно просто: «Он думал, что суд у него в кармане, — он презирал их и не скрывал этого. Присяжные чувствовали то же, что и ты, дорогая. Они его ненавидели».
III
РИМСКИЙ ФОРУМ. Сентябрь. Не так жарко, как могло бы быть в середине лета. В тени было прохладнее, чем на открытом солнце, но по сравнению с Северной Европой всё ещё очень жарко. Я подумывал взять тогу, не зная, как соблюдать протокол, но не решился даже перекинуть тяжёлые шерстяные складки через руку. Я бы ни за что не стал носить эту одежду. Даже без неё моя туника казалась влажной от пота на плечах.
Яркий свет бил по древним булыжникам Священного Пути, отражался от мраморных статуй и облицовки, согревал вяло струящиеся фонтаны и пересыхающие бассейны в святилищах. На храмах и цокольных этажах вдоль дорог неподвижно сидели голуби, втянув головы, пытаясь не упасть в обморок. Старушки, сделанные из более крепкого материала, сражались на площади перед Рострой, проклиная вереницы изнеженных рабов, свиты толстых стариков в униформе, сидевших на носилках, которые слишком много о себе возомнили.
Вдоль долины Форума тянулась миля величественных зданий. Мраморные монументы Золотого города возвышались надо мной. Скрестив руки, я любовался этим зрелищем. Я был дома. Наши правители поддерживают наше уважение запугиванием и благоговением. В моём случае грандиозный эффект не удался. Я с вызовом улыбнулся, глядя на великолепный вид.
Это был деловой конец исторической части. Я стоял на ступенях храма Кастора, справа от храма Божественного Юлия — оба места вызывали у меня ностальгию. Слева от меня, стофутовый Табулярий, загораживал подножие
Тщетно я искал бдящих. (Я не собирался указывать на карманников, а лишь громко потребовать, чтобы служители закона арестовали брокеров за ростовщичество, а священников — за ложь. Я чувствовал себя сатириком; дать бдящим задачу, от которой даже они бы побоялись, было бы забавным способом вернуться к общественной жизни.)
Посланник не оставил никаких указаний. Силий Италик был человеком знатным, ожидавшим, что все будут знать, где он живёт и каковы его ежедневные привычки. Он не был в суде. Ничего удивительного. В этом году у него было одно дело. Если бы осуждённый Метелл заплатил, Силий мог бы избежать работы ещё на десять лет. Я долгое время изводил себя в базилике Юлия, обнаружив, что он также был из тех, чей домашний адрес тщательно охранялся, чтобы мелкие мерзавцы не беспокоили великую птицу в её собственном гнезде. В отличие от меня, он не позволял клиентам заходить к нему в квартиру, пока он ужинал с друзьями, трахал жену или спал после любого из этих занятий.
В конце концов мне сообщили, что в дневное время Силия обычно можно было найти угощающимся в одном из портиков базилики Паулли.
Ругаясь, я пробирался сквозь толпу, спрыгивал со ступенек и шёл по раскалённому травертину. У двенадцатигранного колодца, называемого Бассейном Курция, я намеренно не стал бросать медяк на удачу. Среди разноцветного мрамора портика Гая и Луция в базилике напротив я ожидал долгих поисков, но вскоре заметил Силия – грубияна, выглядевшего так, будто он жадно растрачивал деньги, заработанные на своих громких делах. Когда я подошёл, он разговаривал с другим мужчиной, личность которого я тоже знал: примерно того же возраста, но более опрятного телосложения и более застенчивого (по недавнему опыту я знал, насколько это обманчиво!). Когда они заметили меня, второй мужчина встал из-за стола винной лавки. Возможно, он и так собирался уходить, хотя, похоже, причиной тому был мой приход. Мне казалось, что им следовало бы держаться на расстоянии, но они болтали, как старые друзья, работающие в одном районе, регулярно встречаясь за утренней булочкой и пряным кампанским вином в этой уличной закусочной. Этим приятелем был Пацций Африканский, которого в последний раз видели адвокатом оппонента по делу Метелла.
Любопытный.
Силий Италик не упомянул об Африкане. Я предпочёл не показывать, что узнал своего допрашивающего.
Сам Силий проигнорировал меня в тот день, когда я был в суде, но я видел его издали, притворяясь, что он слишком высокомерен, чтобы обращать внимание на простых свидетелей. Он был крепкого телосложения, не слишком толстый, но из-за этого весь мясистый.
Богатая жизнь оставила его лицо опасно красным. Глаза запали, словно он постоянно недосыпал, хотя чисто выбритый подбородок и шея выглядели моложаво. Я бы дал ему лет сорок, но телосложение у него было на десять лет старше. Выражение его лица было как у человека, только что уронившего на ногу массивный каменный постамент. Разговаривая со мной, он выглядел так, будто постамент всё ещё там, мучительно сжимая его.