Обуздать ветер

Алесько С.

— Откуда ты знаешь, что я испугалась? Я отлично умею скрывать чувства! Любые. Никто ни разу не догадался.

Угу-угу, как обычно вопросы задает к месту и по существу. Не, ход бабских мыслей для меня непостижим. Лучше б дала исцарапанные руки залечить, вот чую, что сейчас получится. Про айрову связь рассказывать не хочется, ни к чему это. Решит еще, что я за ней подглядываю.

— Опять молчишь, Тимьян! Это какие-то нелюдские или колдунские штучки?

— Нелюдские, — вздохнул я, осторожно беря ее за руку, чтобы осмотреть

ранки. — А уж о том, как ты умеешь скрывать чувства, я знаю лучше других.

— И на что же ты горазд? Мысли читать умеешь? — Малинка уставилась мне в лицо недобрым цепким взглядом.

Я объяснил, заодно сообщив, что не слежу за ней, поскольку считаю это нечестным. Все-таки соврал, но не выставлять же себя подозрительным трусливым дураком.

— Я. Тебе. Не. Изменяю, — отчеканила сладенькая, я неимоверным усилием воли представил, что ослеп и оглох. Нет, ее слова я отлично расслышал, но ничего другого не просочилось. Вспыхнуло было желание спросить, что ж тогда ягодка моя скрывает (недоговоренность-то я чувствовал по-прежнему), но, по счастью, как вспыхнуло, так и потухло.

— Послушай, хватит об этом. Дай руки тебе залечить.

— Ты сможешь?

— Надеюсь.

В этот раз мне даже глаза закрывать не понадобилось. Я смотрел на белоснежную кожу, покрытую сочащимися алой кровью царапинами и следами от вошедших в плоть колючек, представляя, как Малинка погружает руки в розовую пену цветов тимьяна, будто в воду. Пена медленно тает, унося боль, смывая дикую роспись…

— Все прошло… — удивленный голос вырвал меня из творческих грез. — Ни следа не осталось…

— Ну и отлично. Пойдем отсюда.

Мерзопакостный куст, на который я мельком глянул, уходя, и не подумал убрать ветки из проломанного просвета. Вот так, Тимьян, нечего пытаться объехать покойного батю на кривой. Или сам, или с помощью кровника. Может, колючки и впрямь кровь сосут, пробуют: родич потраву наводит или так, прохожий?

— У тебя ломалось легко? — спросила Малинка.

— Ломалось нетрудно, почти как обычный сухостой. Я же объяснял, что сложно из-за ветра, да еще тошнота накатывает, когда эти шипы вижу. Колются они вдобавок…

— Колются — ладно, можно стерпеть. У меня вообще не ломалось. Ощущения были такие, будто куст из железа выкован или из камня сделан. Ветка не гнулась, не пружинила. Верно, ты прав насчет кровных родичей.

* * *

Сойдя на берег в Усте, самом крупном приморском городе степного Ветлужа, мы направились на постоялый двор. Выбирал Корешок, потому как мне вовсе не хотелось, чтобы Эрика лично познакомилась с кем-то из моего прежнего окружения. Другу же (по его собственным заверениям) были ведомы лишь приличные гостиницы и прочие заведения. У меня чесался язык спросить, какой из устовых веселых домов достоин, по мнению айра, называться приличным, но при сестренке пришлось сдержаться.

Войдя под вывеску "Тихой гавани", я с трудом подавил смешок. Название, учитывая любовь некоторых кабатчиков к шутке, могло означать полностью противоположное (а с друга станется затащить дерущую нос творящую

в злачное местечко, хотя бы ненадолго, чтобы спесь сбить), но мы очутились в столь же сонном и благопристойном заведении, как и памятные мне по Совиному Углу "Три удода". Пожилой хозяин, немолодые служанки, благообразные посетители — мы с Корнем в таком окружении выглядели сущими громилами. Эта мысль незамедлительно нарисовалась на лице кабатчика, полнотой и здоровым розовым цветом выдававшем единственную слабость, вполне простительную при его занятии — любовь к обильной трапезе.

— В "Тихой гавани" рады любым гостям, — заявил хозяин на наши приветствия. — Но как бы вам здесь не заскучать.

— Мы — люди мирные, почтеннейший, — ответил я. — Я к тому же путешествую с сестрой, — приобнял Эрику за плечи, — и веселья не ищу.

— Не беспокойся, хозяин. Посуда и обстановка не пострадают, — заверил Корень. — Равно как и постояльцы. Две комнаты найдутся?

Комнаты нашлись, даже по соседству. Вряд ли наши физиономии (вернее, моя физиономия и разбойничья стать айра) вызвали доверие кабатчика, но ладная фигурка Эрики вкупе с благообразной мордашкой оказали необходимое действие.

В Усте пришлось ненадолго задержаться. Не ради знакомства айрицы с очередным человечьим поселением, о чем сестренка твердила с самых Цветущих островов, а из-за ожидания каравана, следующего в нужном направлении. Поначалу Корень чуть было не ударил по рукам с купцом, едва ли не на следующий день отправлявшимся в Верещатник, город, стоящий на северных холмах, откуда до границы со Светаной была пара дней пути. Мне не слишком нравилась такая спешка. Нет, медлить незачем, но и бросаться очертя голову в путь, не подготовившись к дороге, глупо. Поэтому я и придержал друга за рукав, стоило краем уха услышать разговор о Светлогорье, столице той самой Светаны, что лежала много западнее, а значит, ближе к Багряному Краю.

— Ежели вам в Кленовые Кущи (так иной раз величали малинкину страну), то Светлогорье поближе, кто ж спорит, — и купчина отправился искать другого охранника, явно разочарованный, что упустил Корня.

Мы подошли к молодому мужику, только что поминавшему столицу Светаны, и предложили свои услуги.

— Мне одного охранника не хватает, — ответил купец. — А вас двое.

— Нас, вообще-то трое. Еще моя сестра. Но она, понятное дело, беречь твое добро не станет, да и я не рвусь. Работать будет только он, — хлопнул айра по плечу.

— Коли у тебя двое нахлебников, на большую плату не расчитывай, — обратился мужик к Корню. — Дать смогу не больше пяти золотых.

— Договорились, — кивнул тот. — С тебя кормежка и места в повозке.

— Кормежка для тебя, места для брата с сестрой. Идет?

— Идет, — быстро сказал я, потому как Корешок изобразил на лице напряженное раздумье. Мне же не хотелось торговаться, уж очень удачно все складывалось. Денег у нас пока было достаточно, а путешествие с караваном не грозило серьезными издержками. Зато шли в нужном направлении, да еще получили места в повозке, значит, я смогу дрыхнуть и днем. Вернее, не дрыхнуть, а отправляться в степь и ломать клятый куст не только по ночам.