Обуздать ветер

Алесько С.

Дед оказался доволен настолько, что выделил внуку целую комнату (я, признаться, уже настроился, что он меня в каком-нибудь сарайчике поселит).

— У тебя, значит, память не в порядке? — спросил чуть ли не вкрадчиво.

— Ну, да… — я снова терпеливо объяснил свою беду.

— Позволишь взглянуть?

— Смотри пожалуйста, — все не относящиеся к делу воспоминания я тщательно "спрятал" под тимьяновый ковер, пока отмокал в купальне. Что-то подсказывало: Клевер не будет столь деликатен, как Мятлик, и постарается не упустить подробности. Большую часть бродяжьей

жизни пришлось оставить, дабы дед не заподозрил чистки — понятно, что после моего гордого заявления о роде занятий старикашка не преминет всласть там покопаться. Но о Малинке ему знать вовсе не обязательно, да и о Ягодке тоже… А уж на галеру и путь до Зеленей пускай любуется во всей красе.

Не знаю, сколько времени ковырялся Клевер у меня в голове, но, когда я проснулся, дедулино настроение снова испортилось, и взирал он с прежней или даже большей брезгливостью.

— Я же предупредил насчет бродяжничества и прочего, — пробормотал, садясь на кровати.

— Это мелкие цветочки, — припечатал Клевер. — Что ты помнишь о своей матери?

— Ни-че-го! Неужели ты узрел там, — постучал указательным пальцем себе по голове, — как она кормит меня грудью?

— Хрен рассказал, что ты крепко сплелся с какой-то девчонкой, я же не увидел ни одной, которая хоть что-то значила бы для тебя. Получается, кой-какие воспоминания ты спрятал. Какие именно?

Три болота и одна лужа, это ж надо так вляпаться, хитроумный Перец! Про Корня-то я совсем забыл! Вернее, не про самого Корня, а про то, что он может рассказать о Малинке, поминал ведь ее этому Маку…

— Именно те, что касаются моей девочки. До нее айрам не должно быть никакого дела, говорил уже стражу-творящему, Маку.

— У вас с ней есть дети?

— Нет!

— Ты уверен? Может, она родила, пока ты был на галере. Или сейчас в ожидании?

— На ней чары, препятствующие зачатию! Она — дочь короля и не станет рожать абы от кого. Я, кстати, тоже отнюдь не мечтаю стать отцом. Да и какое отношение это имеет к моей памяти или дару?

— К твоему дару… — задумчивым эхом проронил Клевер.

Тут меня прорвало. Уж больно надоели все эти недомолвки, пренебрежние, напыщенная многозначительность. Наелся этого с Корнем, а потом вдобавок насмотрелся, как тот с высоты айровой добродетели фырчал на бедного Фенхеля, недавно потерявшего единственного близкого человека.

— Клевер, я отлично вижу, что ты смотришь на меня, будто на лягуху или еще какого гада. Чем я не угодил? Тем, что наполовину человек?

— Да как тебе сказать… — усмехнулся дед, но брезгливость притухла, будто ушла на дно глаз. — Нет, мы ничего не имеем против полукровок. Дело, пожалуй, главным образом, в том, что ты — мой внук, и я б хотел видеть в тебе умершего сына, а вижу его женщину чуждого племени, которую он, оказывается, любил, да еще превыше родной крови. Это неприятно, согласись.

— Ну, положим, соглашусь, что для тебя это неприятно, — я слегка опешил, никак не ожидав от сурового старца разговора о чувствах. — Хотя не вижу ничего плохого в том, что мужчина сильно любит свою женщину. И, кстати, почему ты так уверен в его любви к ней?

— В глубокой преданной любви действительно нет ничего плохого, особенно когда она освящена законами предков и служит на благо твоего народа. Тёрн пренебрег и законом, и долгом, и кровными узами.

Это уязвляет вдвойне. А в его чувствах я уверен, ибо ребенок-полукровка получается похожим на мать лишь тогда, когда отец любит женщину настолько сильно, что хочет видеть в чаде ее продолжение, а не свое. Получается, не встреть Тёрн твою мать, вернулся б домой, познакомившись поближе с человечьим племенем. Но вместо него пришел ты, ничуть не похожий на отца, и, глядя на тебя, я вижу ту, которая отняла у меня сына.

Ну что я мог ответить старику? Да еще слова Вероники вспомнились… Дед продолжал:

— И от тебя разит чуждой, неживой, человечьей силой. Ума не приложу, как Изгородь тебя пропустила…

Тон и слова деда вновь разозлили. "Чуждой, неживой, человечьей…" Будто люди не разумные создания, мало отличимые от айров, а какие-то мерзкие твари. Ну, да, всякие попадаются, но в целом они не так уж плохи. Неужели все айры — праведники? Наверняка многие из людских слабостей (хорошо, пороков) и им не чужды. Хотя что я о них знаю? Может, чужды? А если так, скучно с ними должно быть. Да, наверное хорошо и спокойно, но как же скучно! Может, и отец, и Корешок поэтому ушли? Оно конечно, люди могут и прибить, и подлость какую сделать, но они же ни с того, ни с сего несказанно удивляют добротой и великодушием. Я точно знаю, всякого повидал, когда сопливым пацаном один остался. Только Клевер меня вряд ли поймет, даже если я попытаюсь объяснить.

— Через шаловливый лес на границе меня друг протащил, — огрызнулся я.

— Друг… — проворчал старик. — Тоже много о себе мнит. Меня ничуть не удивляет, что именно Хрен нашел семя отступника. Подобное тянется к подобному.

— Что за чуждая сила? — я решил не вдаваться более в обсуждение чувств и бедолаги Корня, а узнать поточнее о моем даре. — Когда она просыпается, я всегда вижу травы, целую огромную степь, колышущуюся под ветром. Разве айры не связаны с растениями? Тимьян возвращает мне силы, это ведь моя позель?

— Каждый айр-творящий связан со своей позелью и творит ее образом. Ты сам утверждаешь, что видишь целую степь разных трав. Что может сделать твой тимьян? Ну, допустим, море взбаламутит, если много лет дар не использовать, как и было с тобой. Ну, галеру попутно переломит. Раны исцелит — тут ему мало соперников. Но он не сможет прогнать огромную волну через три моря, не сможет порубить на кусочки стаю касов. Это работа ковыля, и не просто ковыля, а колышущегося под ветром. Да будет тебе известно, Тимьян, нам, айрам, не подвластны силы неживой природы — воды, воздуха, огня и камня, это вотчина человечьих колдунов. Почему же тебе подчиняется ветер? — Я молчал, хотя ответ напрашивался сам собой. Клевер не преминул его озвучить: — Полагаю, эту составляющую дара ты унаследовал от матери.

— Я правда ничего не помню о ней…

— Допустим. Я уверен, что твоя память была запечатана с какой-то целью. Скорее всего, чтобы обуздать дар, ибо он противоестествен. Тёрн отлично знал, что плодовитые любовные связи между творящими и человеческими колдуньями строжайше запрещены обеими сторонами, но по какой-то причине позволил тебе появиться на свет. Принимая в расчет твою внешность, это была любовь. Тут я еще могу оправдать его: дети наделенных даром не всегда наследуют его. Ты мог родиться обычным полукровкой, мог — полноценным творящим или, наоборот, человечьим колдуном. Но, как это часто случается, события развивались по наихудшему пути, и в моем внуке соединились возможности одареных айра и человека. Я уверен, что именно поэтому Тёрн запечатал твою память, как бы лишил тебя дара, а заодно и образа матери, которая, скорее всего, пыталась развивать твои ненормальные способности.