Обрывки
Шрифт:
Заглянула Соня в один зал, а там мальчишки дерутся в смешных халатиках. И главное, что никто их за это не ругает. Наоборот, большой дядя в таком же халатике подбадривает. И смешной дядя с прищуренными глазами на стене нарисован. Дзюдо называется.
– Хочу! – заявила Соня.
– Доченька, здесь же одни мальчики, – охнул папа.
– Хочу! – отрезала Соня.
И шагнула в зал дзюдо.
И сразу ей тут всё понравилось. Подошла к мальчику, толкнула, он упал. И никто не ругает. Соня и второго толкнула.
– Вот это боевой дух! – похвалил тренер. – Давай я теперь
Вечером в гости пришла бабушка и принялась чай пить.
– Ну что, выбрали спорт? – спросила она.
Папа почему-то за чайником спрятался.
– Выбрали, спрашиваю? – удивилась бабушка.
– Выбрали, – нехотя говорит папа.
– Гимнастика, фигурное катание?
– Дзюдо! – гордо заявила Соня.
Бабушка охнула и схватилась за сердце.
– Я давно подозревала, что твой отец хотел мальчика. Что же тебе там понравилось, внученька? Там же дерутся!
– Это и понравилось. Можно драться, сколько влезет, и никто тебя за это не ругает.
Короче, ходит теперь Соня на дзюдо. Делает успехи. А папа, когда её забирает, всё время правой лестницей уводит. Чтоб мимо зала бокса не проходить.
Первая любовь
Ну как первая. В детском саду Соня влюблялась неоднократно. И в неё влюблялись. Один нахальный жених лет пяти подкатил ко мне с деловым разговором, мол, ты, дедуля, Соньку замуж ни за кого не отдавай, я вырасту и заберу. Клятвенно обещал серьёзному товарищу в ближайшие лет пятнадцать дочь замуж не отдавать. Дня три новобрачные держались за ручки, а потом он то ли совочек свой кому-то не тому в песочнице отдал, то ли карандаш цветной зажал, короче, любовь прошла, завяли помидоры. С тех пор моя красавица вспоминала о бывшем женихе только с презрительной дрожью в голосе. Женщины-с.
Уже под занавес детсада Сонька ходила по комнате, искала место для игрушек какого-то Вадика. Мол, он жениться собрался, переезжать будет. Я уже смирился с тем, что на моей жилплощади появится какой-то незнакомый мужчина. Но тут брак, прямо по Воланду, испортил квартирный вопрос. Соня решила, что места и для своих игрушек мало, а ещё и велосипед надо куда-то ставить. Пусть Вадик дома у мамы поживёт, раз он такой тормоз и в шесть лет не обзавёлся собственным жильём.
Но это были детсадовские шалости. В первом классе началось всё по-взрослому. А кто получил от всей этой романтики головную боль и разговор с учителями? Правильно – папа.
Приходит как-то надутая.
– Что случилось? – спрашиваю.
– Да ну, ерунда какая-то, – отмахивается дочь.
Наливаю ей чай, сажусь рядом. Шумно сёрбает, смотрит в окно. Вижу, что-то гложет, но молчит. Ни за что не скажет. И это семь лет. Что я с ней буду делать, когда тринадцать стукнет? Надо подойти к приятелю-психиатру, чтоб заранее какие-нибудь сильнодействующие успокоительные посоветовал.
– Расскажешь?
– Не-а.
– Ну и ладно, – я отсаживаюсь подальше, демонстративно открываю ноутбук.
Вздыхает, смотрит на меня с осуждением. «Нет, милая, я с твоей мамой тринадцать лет живу, я все ваши штучки
– Ну вот что ты за отец?!
«Ага, клюнула».
– Совершенно не интересуешься жизнью дочери.
– Угу, – говорю я, увлечённо рассматривая, как по буквам текстового редактора ползёт какая-то букашка.
– У меня, может быть, проблемы.
Букашка старается, преодолевает контуры буквы «д» в слове «демобилизация» и приближается к «е». С такой скоростью она дембельнётся минут через пять не меньше.
– Ты меня слушаешь вообще?
Закрываю ноутбук, с демоническим хохотом обрекая букашку на тьму и стенания, смотрю на дочь.
– Да, я тебя слушаю.
– Ну ла-а-а-адно, – снисходит «прынцесса». – Это всё Сашка.
– Какой Сашка? – поднимаю я брови, стараясь вспомнить всех сопливых и вихрастых одноклассников в отглаженных брючках, которых я видел в одной шеренге первого сентября.
– Ну Сашка-же, – возмущённо смотрит на меня дочь.
– Ага, Сашка, – тут же соглашаюсь я. – Белобрысый такой.
– Ну па-а-а-ап, – ворчит Соня.
– А, это другой. Понял, понял. Сашка. Что он сделал?
– Взял сегодня мой портфель и на пол его бросил.
– Безобразие, – говорю я. – А ты что?
– А я ему говорю: «Ты что, дурак?»
– А он?
– А он заржал, как ненормальный, и убежал из класса.
– Безумная история, – говорю с сочувствием. – Не знаю, как бы я такое пережил. Но ты у меня сильная, ты справишься.
– Ну па-а-ап.
– А! Ещё не всё? – встрепенулся я.
– Конечно не всё! А ещё он вечно ходит за мной с Колькой и хихикает.
– Хихикает, значит? Это уже серьёзно. Настораживает. Ты подойди к ним, когда заметишь, что хихикают, и в лоб спроси: «Чего хихикаете?» Прям так и спроси!
– Понятно, – вздыхает дочь. – Что с вас, мужиков, возьмёшь? Пойду у мамы спрошу.
И удаляется. Оставив меня на кухне с пустой кружкой из-под чая и в растерянности.
– Нет, ну ты видел? – спрашиваю я у хомяка.
Хомяк крутит колесо, поблёскивая бусинками-глазками. Ему не до человеческих проблем, у него дело есть. Я давно подозревал, что наш хомяк всё-таки девушка. Никакого сочувствия. Пойду рыбкам пожалуюсь. Там их много, самцы точно найдутся.
Пару дней Соня ходила задумчивая. О чём-то они с мамой пошушукались, но это шушуканье помогло мало. А потом Сашка с грацией невыспавшегося носорога сам всё испортил. Мы, мужчины, в этих вопросах профаны полные.
Решил он в среду на второй перемене перейти к активным действиям. Подошёл к Сониной парте, взял портфель и на пол бросил.
– Ты что, дурак? – ожидаемо отреагировала Соня.
– Ага, – радостно отозвался Ромео, и поддал портфель ногой. – А ты…
И тут он её обозвал. Слово было не то, чтобы нецензурное, и не то, чтобы нелитературное, даже русские классики иногда позволяли себе его применять. Но мне как-то стеснительно. Не буду его тут приводить. Чего он ожидал? Что Соня воспылает к нему неземной страстью? Погонится с криком и тогда можно будет с хохотом убегать по классу, излучая добро и любовь? Что заплачет и станет от этого ещё красивее?