Обручев
Шрифт:
Только в тайге, вдали от этих тяжелых впечатлений, Владимир Афанасьевич чувствовал себя счастливым.
Коварные моховые болота скрывали под ярким зеленым бархатом трясины. Пробираться по ним приходилось по узким полусгнившим гатям, бедой грозил каждый неуверенный шаг коня. Донимал гнус. Два раза Обручев чуть не расстался с жизнью, когда лошадь, поскользнувшись на мокрой глине, падала вместе с ним. Долго потом каждая жилка отзывалась болью на малейшее движение. Но все это пустяки в сравнении с теми радостями, что дарила природа. Даже опасные и тревожные минуты были
Сделаны ценные наблюдения, собрано много образцов... Все яснее он видел лицо края. Теперь можно составлять общий геологический обзор.
Он нашел новые признаки древнего оледенения четвертичного периода. На южном склоне хребта Кропоткина, в бассейнах рек Бодайбо и Вачи они были отчетливо видны и, как правило, сопровождались глубокими золотоносными россыпями. Эти россыпи, покрытые слоем месинки, с валунами и обломками горных пород образовались еще до первого оледенения. Там, где следов ледника нет, россыпи гораздо беднее, ледниковые отложения не сохранили их.
Окончательно ясен стал главный источник ленского россыпного золота — серный колчедан и тонкие прожилки кварца.
На основании этих выводов можно уже дать практические советы золотопромышленникам: искать глубокие россыпи там, где местность подвергалась оледенению, обращать непременное внимание на вкрапления серного колчедана и не разведывать золото в молодых эпигенетических участках речных долин; оно окажется не там, а под склонами долины.
Последним ярким впечатлением от поездки было знакомство с окружным горным исправником в Бодайбо. Это был такой грузный толстяк, что верховая лошадь не выдерживала его веса, и он разъезжал по приискам в тарантасе. Говорили, что исправник бывший гвардейский офицер. Он прокутил все, что имел, наделал долгов, был вынужден уйти из полка и поступить на службу в полицию — презираемый среди офицерства и гражданского населения род войск.
В Бодайбо Обручеву рассказали, как однажды дерзкие спиртоносы положили в тарантас бочку со спиртом, накинули на нее офицерскую шинель с погонами и, не таясь, повезли спирт на Успенский прииск.
Когда горная охрана окликнула их, ямщик попросил казаков говорить потише. «Господин исправник спит и приказал не будить его до приезда на Успенский». Охрана заглянула в тарантас, но бочка в шинели вполне сошла за толстобрюхого исправника, и спирт безнаказанно довезли до места.
Из Бодайбо Обручев с Кирилловым поплыли в лодке вниз к селу Витим, чтобы там сесть на пароход. Ночи были уже холодные, приближалась осень...
В Иркутск, к семье! Как там поживают Лиза, Волик и «саянский кедр», такой еще маленький, что любой кустик кедрового стланика выше его?..
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Моей души предел желанный...
Ясный сентябрьский денек 1892 года. На улицах Кяхты, как всегда, оживленно и шумно. Прохожие с любопытством
За коляской верховые... Куда же это они отправляются?
— Никак лушниковский зять с компанией! — говорит пожилой купец, шествующий с приказчиком в Гостиный двор.
Сняв картуз, он раскланивается и, не удержавшись, спрашивает:
— Пикничок задумали соорудить? Поздновато... время не летнее.
— Гостя провожаем! — отвечают из коляски. — В дальний поход человек идет.
Купец надевает картуз и, продолжая свой путь, бормочет:
— Видно, тот, с бородкой, уезжает, что гостил у них...
Коляска и всадники долго едут по ровной просторной степи, замкнутой вдалеке горами, мимо редких монгольских юрт, мимо светлого озера Гилянор. Уже смеркается, когда въезжают в сосновый лес.
— Вон она, вон ваша палатка, Владимир Афанасьевич! И ваш переводчик Цоктоев, видите?
На берегу речки — добротная двухскатная палатка. Возле нее костер. Три человека машут руками и кричат.
— Сюда, сюда!
— Ужинать, ужинать скорее! Давайте припасы! А шампанское где? Прежде всего выпить за здоровье отъезжающего!
Шумный веселый ужин. На костре жарят шашлыки. Хлопают пробки шампанского. Пьют за здоровье Обручева, желают благополучного возвращения. Поход предстоит ему нелегкий... Шутка ли — два года вдали от родины, от семьи.
— Темно уже, братцы! Когда-то до дому доберемся... Давайте прощаться. Ну, легкого пути, Владимир Афанасьевич!
— У бродяг и охотников обычай другой, — отвечает Обручев. — Доброго друга провожают с утра до вечера, а с вечера опять до утра.
— Нет, пора, пора! Хоть вы нам и добрый друг, да не бродяга и не охотник, а путешественник...
— Значит, и то и другое...
Хлопает последняя пробка, бокалы наполняются искристым вином. Руку на счастье, друг! Счастливого пути!
Со смехом и шутками компания уезжает. Обручев остается один.
У костра пьют чай возчики и его переводчик Цоктоев. Тихо плещется река, вершины сосен шумят от ветра. Владимир Афанасьевич устраивается в своей новой палатке. Она сделана из толстого тика и подбита бумазеей. В ней должно быть тепло в холодные ночи. На этот раз Обручев снаряжен заботливо и обдуманно. С ним большие легкие чемоданы конструкции Пржевальского; для книг и инструментов — вьюки; запасное платье, обувь, патроны, порох, свечи в сундуках на повозке... В палатке — складной столик, за ним можно работать и есть.
Немного грустно после отъезда веселых приятелей... Он долго сидит у входа в палатку, прислушивается к плеску реки, к шуму сосен...
Давно ли, кажется, в своем иркутском кабинете он спрашивал жену:
— Неужели скоро четыре года, как мы в Сибири?
— Ты просто не замечаешь времени за работой, — отвечала Елизавета Исаакиевна. — Ведь сделано очень много, Володя. Припомни-ка все свои поездки... А сколько ты здесь написал!
Она была права, его разумная Лиза. Сделано немало.