Обрученные судьбой
Шрифт:
— Я разве неясно сказал тебе не выпускать ее никуда нынче ночью? — резко спросил Владислав шедшего за ним по пятам Ежи. Тот только пожал плечами.
— Маята одна с ней, попробуй — уследи! — а после добавил, видя, как яростно отряхивает шляхтич свой жупан от мелкого сора и травинок. — Не серчай, пан Владислав, видел я, как ты идешь к ней, когда она к костру подошла, потому и не стал догонять.
— Сказать можно, что угодно, — буркнул недовольно Владислав, натягивая на плечи жупан, запахивая его на груди. Он взглянул на девочку, что лежала недалеко от давно погасшего костра, между спящими ляхами, а потом перевел взгляд
— Без пана Милошевского? — уточнил Ежи, доставая из торбы чубук и кисет с табаком. — Он все равно нас догонит, по одной же дороге пойдем.
— Нет, у нас с ним будут разные дороги отныне, — произнес Владислав, наблюдая, как медленно разливается из-за края земли ярко-розовый свет наступающего рассвета.
— Куда тогда пойдем? — спросил его дядька, раскурив чубук, прикрыв ладонью огонек от порывов легкого ветерка, ерошащего волосы Владислава и длинные усы Ежи, а когда Владислав ответил ему, уставился в его затылок, с трудом скрывая удивление на своем лице.
— Ты совсем сбрендил, Владек, прости меня за прямоту мою, — дергая себя за длинный ус задумчиво, произнес Ежи. — Я сразу понял, что твоя затея сулит нам только маяту лишнюю, а когда увидел, кто сидит в возке, и вовсе убедился в том. Ты забылся, видать, под взглядом ясных очей панны.
— Не забывайся, Ежи! — оборвал его Владислав. — Ты же видишь сам, я не могу отвезти ее в Тушино.
— Зато туда — прекрасно можешь! — едко ответил на это усатый поляк, попыхивая чубуком, а потом поднял руки вверх, видя, как прищурил глаза Владислав, как на его лбу пролегли глубокие складки недовольства. — Добже, добже! Уступаю тебе в твоей глупости. Пойду поднимать людей. А что остальные, что в Тушино остались?
— Отправь Рацлава и Люцуся с паном Милошевским. Пусть поднимают мою хоругвь и вслед идут, — распорядился шляхтич. — Да, мне тоже не по нраву, что нас так мало будет! Не хмурь брови, знаю все это. И про шведов знаю, и про то, что города русские многие из-под Самозванца ушли, слышал я Милошевского, как и ты. Знаю и про разъезды, и про отряды русских. Но надобно мне, Ежи, надобно, понимаешь?
Ежи только головой покачал в ответ. Он по глазам Владислава распознал, что решение его уйти от Милошевского да еще направиться туда, куда он задумал, неизменным останется, как не уговаривай его. Все дикая смесь кровей, что течет по жилам Владека.
Не смиряемая ничем гордыня Заславских и непреодолимое упрямство Элены Крышеницкой, его матери, увеличенной в несколько раз упертостью Стефана Заславского. Немало бед принесли эти качества самим родителям Владислава, немало бед принесут и ему!
Ежи немного помедлил, с наслаждением вдыхая в себя ароматный дым, глядя, как поднимается из-за горизонта яркое солнце. Потом сплюнул в траву с досадой, качая головой.
— От дурень-то! Погубит тебя эта панна со своими очами голубыми, погубит, Владек, как едва не сгубила однажды! Чует мое сердце, не к добру ты все это задумал, совсем не к добру! Ну, помогай нам Бог да Святая Дева Мария! — перекрестился Ежи, не отводя глаз от неба, у которого ныне просил о помощи.
Потом он присел на корточки, выбил из чубука остатки табака, спрятал его в небольшую торбу на поясе и зашагал прочь к месту, где вповалку спали пахолики почета Владислава, чтобы поднять их на ноги,
1. Дважды побеждает тот, кто властвует над собой (лат.)
Глава 12
Последующие три дня Ксения никак не могла выкинуть из головы ту страшную картину, что то и дело вставала перед ее глазами: она кладет руку на плечо юной холопки, и через миг на нее смотрят застывшие мертвые глаза. Даже по ночам это воспоминание не оставляло ее, приходило в снах, заставляя пробуждаться в ужасе, с бешено колотящимся сердцем в груди. Иногда она снилась ей так, как Ксения видела ее некогда наяву, а иногда она склонялась во сне с какого-то берега и находила холопку в воде, темной, почти черной, с плавающими вокруг головы льняными волосами.
А вот нынешней ночью сон был еще страшнее, наполняя душу Ксении при пробуждении животным страхом. Она снова была на берегу, в это густом липком тумане, снова склонялась к воде над плавающим телом девочки. Только в это раз широко распахнутые в никуда глаза были не цвета ореха, а голубые, мертвенно-бледное лицо в обрамлении длинных волос было не лицом холопки, а ее собственным. Это была она, Ксения. Та мертвая девушка в темной воде… она сама.
Потому-то Ксения тихо, стараясь не разбудить Марфуту, выскользнула из возка, накинув на плечи летник, чтобы укрыться от предрассветного холода. В лагере спали, только повернулся на миг к ней сторожевой, что сидел невдалеке от возка, потирая уставшие глаза. Ксения оглядела поляну, пытаясь распознать, где лежит Владислав, но под жупанами, которыми ляхи укрылись с головой, стремясь спрятаться от ночного холода, было трудно угадать. И она оставила эту затею, плотнее запахнула на груди летник и направилась подальше от лагеря, чтобы посидеть в одиночестве, встретить рассвет, который ныне предвещало небо, начавшее светлеть по линии горизонта.
Одной… просто побыть одной. Послушать эту тишину, которую изредка прерывала трель одинокой ранней птахи издали. Все эти три дня Марфа не отходила от нее ни на шаг, с тревогой вглядывалась в лицо, гладила по волосам, когда она плакала.
А вот он даже не справился, как ее здравие. Ни разу за эти три дня…
Ксения никогда не признается самой себе, как огорчает ее это, и насколько велико ее желание, чтобы это он, не Марфута, утешал ее, успокаивал, обнимал. Она положила голову на колени, обхватывая их руками.
Хорошо, что они уехали от того отряда, что когда-то нагнал их в пути, Ксения не смогла бы чувствовать себя так спокойно, коли где-то рядом был тот русоволосый лях, ротмист польской хоругви. Она вспомнила, как Милошевский остановил их, едва небольшой отряд Владислава двинулся в путь, как схватил повод каурого, на котором сидел шляхтич.
— Куда ты, пан Владислав? — хрипло спросил он Заславского. Ксения тогда испуганно выглянула в оконце, скрываясь за занавесью, встревоженная этим вскриком, тоном его голоса. Судя по всему, Милошевский еще до конца не протрезвел, ведь стоять, не покачиваясь слегка, тот не мог, а белки его глаз были настолько красны, что Ксении с ее места они показались истинными глазами дьявола — темными, устрашающими.