Обретение

Булякаров Салават

— В Россию? Так внезапно? Почему? — голос матери был полон искреннего, пусть и поверхностного, участия.

Ами сделала небольшую паузу, давая им переварить.

— Он... получил известия. Из дома. — она отвела взгляд в сторону, играя с неохотой говорить. — После всего, что произошло... после смерти его родителей... он не выдержал. Сказал, что не может больше здесь сидеть, что ему нужно туда. Разобраться. Помочь своим. Что он... только обуза для нас здесь.

Она вплела в ложь крупицы правды, чтобы она звучала убедительнее. Смерть родителей была известным

им фактом, их сочувствие — реальным.

Наступила тишина. Мистер Танака перевел взгляд на окно, его челюсть напряглась. Но в уголках его глаз Ами уловила нечто иное, помимо озабоченности. Глубокое, тщательно скрываемое облегчение. Их план сработал. Нежелательный иностранец, источник беспокойства для их дочери, исчез. Благородно, трагично, но исчез. Идеальный исход.

— Ах так... — протянул он наконец, качнув головой. — Это... тяжело. Для него. Но он принял правильное решение. Мужское решение. Семья — это главное.

Его слова были правильными, полными формального участия. Но в них не было ни капли настоящего сожаления.

Миссис Танака подошла к дочери, обняла ее за плечи.

— Бедный мальчик... Какие ужасы ему пришлось пережить. И ты... ты как, Ами-тян? — в ее голосе прозвучала настоящая, материнская тревога, но не об Алексее, а о дочери.

Ами позволила себе устало улыбнуться, сделав вид, что ищет в их поддержке утешение.

— Я... я понимаю его. Было больно прощаться. Но я справлюсь. — она сделала глоток воздуха, словно собираясь с силами. — Он обещал писать. Как только устроится там.

Это была последняя деталь, призванная успокоить их и объяснить возможное будущее отсутствие новостей — якобы хаос в России.

Отец кивнул, удовлетворенный.

— Конечно. Он должен навести порядок в своих делах. — Он вернулся к бумагам, ясно давая понять, что тема закрыта. Инцидент исчерпан. Угроза миновала.

Ами прошла на кухню, сделала вид, что пьет чай. Она слышала, как родители перешептываются за ее спиной. Слышала облегченный вздох матери. Видела, как плечи отца расслабились.

Они не радовались открыто. Они были слишком хорошо воспитаны для этого. Но в атмосфере дома что-то изменилось. Напряжение, витавшее с момента появления Алексея, рассеялось. Их мир вернулся в свое привычное, предсказуемое русло. Их дочь была дома, спасена от неподходящей связи, и все было хорошо.

Ами стояла у раковины и смотрела в окно на знакомую улицу. Она только что предала человека, которого любила. Она солгала своим родителям, которым была обязана всем. И они приняли эту ложь с благодарностью.

Она чувствовала себя не героиней, совершившей хитрый трюк, а предательницей в обоих лагерях. Она закрыла глаза, мысленно посылая сигнал в пустоту, туда, в город, где теперь скрывался ее единственный сообщник, ее единственная настоящая семья.

Держись, — думала она, глядя на свое отражение в стекле, в котором угадывались черты лгуньи. Теперь ты совсем один. И я тоже.

Номер в бизнес-отеле где-то на окраине Осаки был безликим и стерильным. Две комнаты, ванная, телевизор с бесконечными ток-шоу, которые

он не смотрел, и окно с видом на глухую стену соседнего здания. Это был идеальный склеп для того, чтобы окончательно убить одного человека и достроить другого.

Первые часы Алексей — Кейджи — просто просидел на кровати, вглядываясь в узоры на безвкусных обоях. Ошеломление от успеха в порту сменилось глухой, давящей пустотой. Он был никем. Человеком без прошлого и без будущего, застрявшим в липкой паутине собственной лжи.

Но долго предаваться отчаянию было нельзя. Каждый день в этом номере стоил денег, а его новые, подлинные документы Кейджи Танаки были ключом не к свободе, а к новой клетке, если он не сумеет ей правильно воспользоваться.

Он включил ноутбук. На этот раз его погружение в цифровой след было иным. Раньше он выискивал детали для маски. Теперь он учил душу.

Он нашел страницу Кейджи в соцсетях. Не просто просматривал, а вживался. Вот он, пятнадцатилетний, щербатый, на школьном фестивале в смешном костюме. Алексей смотрел на фотографию, повторяя про себя имена выделенных людей: «Хирото, Юма, Рина...» Он читал старые посты, выискивая обрывки фраз, шуток, общих воспоминаний. Он нашел переписку о походе в горы, где Кейджи проколол шину у своего велосипеда и они всю ночь плутали. Он учил не факты. Он учил эмоции. Он пытался понять, как этот человек думал, что его смешило, что злило.

Затем началась работа с официальными данными. Он нашел сканы своего — нет, его — старого паспорта, водительских прав, заявления на работу. Фотографии там были другие — более строгие, официальные. Он встал перед зеркалом в ванной, при свете холодной лампы дневного света, и начал новую ювелирную работу. Скулы должны быть чуть уже? Форма губ? Он корректировал себя с точностью до миллиметра, стирая последние, мельчайшие следы Алексея Петрова. Он добивался не просто сходства. Он добивался идентичности.

Самым страшным был круг общения. Он составил список. Одноклассники. Бывшие коллеги с подработок в студенчестве. Друзья из спортзала. Родители... Он нашел их профили. Смотрел на лица матери и отца Кейджи, которые, вероятно, уже оплакали своего сына. И теперь он, вор, должен был быть готов встретиться с ними и солгать им в глаза.

Он учил их имена, профессии, адреса. Узнал, что отец любит гольф, а мать выращивает орхидеи. Он нашел их семейные фотографии и до тошноты изучал обстановку в их гостиной, чтобы, не дай бог, случайно спросить про старый диван, который они уже выбросили.

По вечерам он включал камеру на ноутбуке и смотрел на себя. Не оценивая внешность, а отрабатывая мимику. Как Кейджи улыбался — немного криво, левая щека поднималась выше. Как он хмурился, съезжая к переносице. Как он почесывал затылок, когда нервничал. Алексей повторял эти жесты перед зеркалом, пока они не становились естественными, пока его собственное тело не начинало забывать, что когда-то оно двигалось иначе.

Он был актером, готовящимся к роли всей своей жизни. Роли, которую ему предстояло играть без суфлера и без антракта. До самого конца.