Обреченная
Шрифт:
– Восхитительно!
– воскликнула Хатч.
Символы не были пиктограммами, и среди них попадалось много похожих. Она предположила, что рассматривает запись каким-то алфавитом. Кроме того, текст был разделен на блоки.
Абзацы.
Письмо выглядело как скоропись. Оно напоминало ей арабский язык, с его изгибами и плавностью линий.
– Ты это запечатлела?
– спросила Хатч.
– Каждую загогулину.
– Тони похлопала по микросканеру.
Несколько отрезков письма, на самом верху, выделялись заметнее, чем следующий текст.
– Может быть, это имена, - предположил Чианг.
– Возможно.
– Ты и в самом деле так считаешь?
– осведомилась Тони.
– Кто знает?
– ответила Хатч.
– Это может быть что угодно.
Луч фонаря Тони упал на черепок, обломок горшка.
– Как жаль, что у нас нет времени, чтобы производить раскопки, - сказала Хатч. Ей хотелось очистить ото льда этот город, найти предметы, которыми пользовались эти люди; увидеть их дома и найти побольше изображений. Возможно, получить ответы на важные вопросы: использовали ли здесь вьючных животных, как долго здесь жили, каким богам поклонялись?
– Ладно, - продолжила она.
– Давайте поднимем это наверх, потом вернемся и поглядим, что еще можно отсюда забрать.
Они вырезали из стены центральную часть. Чианг попытался этот блок утащить, но тот оказался слишком тяжелым, чтобы управиться с ним в такой тесноте.
– Давай пока оставим это здесь, - предложила Хатч.
– Попробуем справиться с этим позднее.
Он кивнул, поднял пару обломков и направился к выходу. Тони взяла еще два, оставив Хатч собирать осколки поменьше.
Найтингейл стоял у входа в башню и старался «не думать о белой обезьяне». Но ничего не мог с собой поделать и каждые несколько минут поглядывал наверх, на кабину челнока «Уайлдсайда», где Макаллистер, сидя в величественной позе, жестикулировал и вещал. Внезапно этот великий человек повернулся в кресле и посмотрел прямо на Рэнделла. Потом встал, пересек кабину, вышел из посадочного модуля и направился в его сторону. Найтингейл напрягся, готовый оказать сопротивление.
– Послушайте, - произнес Макаллистер, подойдя ближе.
– Я сам удивляюсь этому, но тем не менее, хотел бы попросить вас об одолжении. Вы не против?
Найтингейл сердито сверкнул глазами.
– Что вам от меня нужно?
– Мы хотели бы использовать всю эту область в качестве фона. Могу я попросить вас держаться вне поля зрения? Легче работать, когда есть ощущение полной уединенности.
Кейси быстро отмотала назад пленку записывающего устройства, нервно улыбнулась и наконец продолжила интервью.
– Мистер Макаллистер, через неделю Обреченной не станет. Здесь царят холод и уныние, а эта каменная башня за вашей спиной - очевидно, единственное строение на планете. Что привело вас в это богом забытое место?
– Нездоровое любопытство, Кейси.
– Нет-нет, я серьезно!
– Я всегда сама серьезность. Зачем еще прилетать сюда? Менее всего мне хочется показаться брюзгливым, но утрата - единственное, с чем мы имеем дело постоянно. Это - неотъемлемое свойство жизни. Мы теряем родителей, друзей, близких. Теряем место, где выросли, теряем целый
И вот, увы, мы теряем планету. Событие совершенно уникальное в истории человечества. Целая планета, о которой нам теперь известно, что она была прибежищем своей особой разумной жизни и все еще остается местом обитания живых существ, уходит в небытие. Полностью и безвозвратно. Через несколько дней от нее не останется ничего, кроме того, что мы вывезем отсюда.
Кейси кивнула и сказала ему то, что он и так знал: получилось отлично.
– Сегодня поутру вам выпала возможность, - произнесла она, - сходить к башне. Каково было ваше впечатление? Что показалось вам наиболее важным?
Макаллистер задумчиво посмотрел на строение.
– Нам известно, что, кто бы ни возвел эту башню, он оставил после себя телескоп, словно давал понять: мы тоже мечтали отправиться к звездам.
Однако все они исчезли, Кейси. Наверняка здесь была своя, местная версия Гомера и Моисея, Иисуса, Шекспира и Ньютона. Мы видели трубки для метания отравленных стрел и знаем, что вокруг городов возведены стены. Легко догадаться, что здесь велись кровопролитные войны. Должно быть, у них были свои походы Александра, Наполеона и Нельсона, свои гражданские войны. А теперь все это будет навсегда утеряно. Это - весьма значительная катастрофа. И по-моему, стоило прилететь и посмотреть на нее. Не так ли?
– Полагаю, вы правы, мистер Макаллистер. Как вы считаете, с нами может случиться нечто подобное?
Он рассмеялся.
– Хочется верить.
– Безусловно, вы шутите.
– Мне отрадно думать, что когда придет и наш черед, настанет время покончить с нашим существованием, мы сделаем это столь же грациозно, как обитатели этой планеты. Я хочу сказать, что трубки для метания отравленных стрел сообщат нам все, что нам необходимо знать о местных жителях. Несомненно, они были отчасти вероломны, беспринципны, лицемерны и невежественны, как наши братья и сестры. Однако катастрофа все искупает. Она наделяет их достоинством, которого в противном случае им бы никогда не видать. Весьма достойные похороны.
Поскольку мы в точности не знаем, на кого они были похожи, то будем вспоминать их в своего рода блистающем ореоле славы. Люди будут говорить о малейванцах приглушенными голосами и с большим уважением. Попомните мои слова: какой-нибудь олух из Конгресса или Совета захочет воздвигнуть в их честь памятник. В то время как, в сущности, мы можем с уверенностью утверждать лишь одно: за все свои деяния они имеют полную амнистию, поскольку не были пойманы с поличным.
Найтингейл не мог припомнить, чтобы когда-нибудь кого-нибудь ненавидел. Кроме Макаллистера. Когда издатель попросил Найтингейла уйти в башню, он мысленно стал искать верную отповедь, едкое замечание, уязвившее бы этого праздношатающегося, самонадеянного типа. Однако на ум ничего не приходило. Он, конечно, мог бросить ему: «Ах ты чертов фигляр», но Макаллистер просто-напросто отмахнулся бы от него. Пустозвон. Позер.
Из башни вышел пилот посадочного модуля «Звезды» с очередной деревянной конструкцией.