Обойденные
Шрифт:
Илья Макарович дмухнул два раза носом и пробурчал что-то с весьма решительным выражением.
– Вот срам! Какая я в самом деле невнимательная!
– сказала Анна Михайловна, поднявшись и идя к двери.
– Постойте! Постойте!
– крикнул Илья Макарович.- Я ведь это так спросил. Если есть, так хорошо, а нет - и не нужно.
– Постойте, я посмотрю в шкафу.
– Пойдемте вместе!
– крикнул Илья Макарович и засеменил за Анной Михайловной.
В шкафу нашлось немного водки, в графинчике,
– Вот и отлично,- сказал художник,- теперь бы кусочек чего-нибудь.
– Да вы идите в мою комнату - я велю туда подать что найдут.
– Нет, зачем хлопотать! Не надо! Не надо! Вот это что у вас в банке?
– Грибы.
– Маринованные! Отлично. Я вот грибчонком закушу. Илья Макарович тут же, стоя у шкафа, выпил водчонки и закусил грибчонком.
– Хотите еще рюмочку?
– сказала Анна Михайловна, держа в руках графин с остатком водки.- Пейте, чтоб уж зла не оставалось в доме.
Илья Макарович мыкнул в знак согласия и, показав через плечо рукою на дверь, за которой осталась его сожительница, покачал головой и помотал в воздухе пальцами.
Анна Михайловна рассмеялась, как умеют смеяться одни женщины, когда хотят, чтобы не слыхали их смеха, и вылила в рюмку остаток водки.
– За здоровье отсутствующих!
– возгласил Илья Макарович.
– Да пейте, бестолковый, скорей!
– отвечала шепотом Анна Михайловна, тихонько толкнув художника под руку.
Журавка как будто спохватился и, разом вылив в рот рюмку, чуть было не поперхнулся.
– А грибчонки бардзо добрые,- заговорил он, громко откашливаясь за каждым слогом.
Анна Михайловна, закрыв рот батистовым платком, смеялась от всей души, глядя на "свободного художника, потерявшего свободу".
– Ахтительные грибчонки,- говорил Илья Макарович, входя в комнату, где оставалась его итальянка.
Синьора Луиза стояла у окна и смотрела на стену соседнего дома.
– Пора домой,- сказала она, не оборачиваясь.
– Ту минуту, ту минуту. Вот только сверну сигареточку,- отвечал художник, доставая из кармана табак и папиросную бумажку.
Анна Михайловна вошла и положила ключи в карман своего платья и села.
– Чего вы торопитесь?
– спросила она по-французски.
– Да вон, синьора приказывает,- отвечал по-русски и пожимая плечами Илья Макарович.
– Пора, дети скучать будут. Не улягутся без меня,- отвечала синьора Луиза.
– А что-то наш Несторушка теперь поделывает?
– спросил Илья Макарович, которого две рюмчонки, видимо, развеселили.
– А бог его знает,- вздохнув, отвечала Анна Михайловна.
– Теперь хорошо в Италии!
– Да, я думаю.
– А у нас-то какая дрянь! Бррр! Колорит-то! Колорит-то! Экая гадость. А пишут они вам?
– Вот только десятый
– Не случилось ли чего с Дарьей Михайловной?
– Бог знает. Писали, что ей лучше, что она почти совсем здорова и ни на что не жалуется, а, впрочем, всего надумаешься.
– Не влюбился ли Несторушка в итальяночку какую?
– посмеиваясь и потирая руки, сказал художник.
Анна Михайловна слегка смешалась, как человек, которого поймали на самой сокровенной мысли.
– Что ж, очень умно сделает. Пусть себе влюбляется хоть и не в итальянку, лишь бы был счастлив,- проговорила она с самым спокойным видом.
– Нет, Анна Михайловна! На свете нет лучше женщин, как наши русские,-сказал, вздохнув, Журавка.
– В самом деле?
– спрашивала его, улыбаясь, Анна Михайловна.
– Да, право! Где всем этим тальянкам до нашей, до русской! Наша русская как полюбит, так и пригреет, и приголубит, и пожалеет, а это все...
– Qua? {Что? (итал.)} - спросила синьора Луиза, услыхав несколько раз повторенное слово "итальянка".
– Квакай, матушка,- отвечал Илья Макарович, и без того недовольный тем, что его почти насильно уводят домой.- Научись говорить по-русски, да тогда и квакай; а то капусту выучилась есть вместо апельсин, а говорить в пять лет не выучилась. Ну, прощайте, Анна Михайловна!
– добавил он, взяв шляпу и подав свернутую кренделем руку подруге своей жизни.
Анна Михайловна подала руку Илье Макаровичу и поцеловала синьору Луизу, оскалившую при сем случае свои длинные зубы, закусившие русского маэстро.
– Колорит-то, колорит-то какой!
– говорил Журавка, вертясь перед окном передней.- Буря, кажется, будет.
Ему смерть не хотелось идти домой. Анна Михайловна улыбнулась и сказала:
– Да, в одиннадцатой линии, как говаривал Нестор Игнатьич, того и гляди, что к ночи соберется буря.
– Да, сострил шельмец, чтоб ему самому вымокнуть.
– Будет с него, батюшка мой, и того, что было. Итальянке наскучил этот разговор, и она незаметно толкнула Журавку локтем.
– Сейчас, матушка!
– отвечал он и, обратясь к Анне Михайловне, спросил:- А что, барыня-то его бомбардирует?
– Нет, теперь, слава богу, не пишет - успокоилась, Анна Михайловна лгала.
– Экая егарма!
– сказал Журавка, дмухнув носом.
– Вот вам и русская.
– Кой черт это русская! Вы вот русская, а это черт, а не русская.
– Идите уж, полно толковать,- сказала Анна Михайловна, видя, что итальянка сердится и несколько раз еще толкнула локтем Журавку, который не замечал этого, слагая свой панегирик некогда сильно захаянной им русской женщине.- Идите, а то того и гляди, что гром грянет и перекреститься не успеете.