Обойденные
Шрифт:
– Поправитесь, Дорушка,- сказал Долинский.
– А?
– Поправитесь, я говорю.
Даша глубоко вздохнула и проговорила:
– Да, поправлюсь.
– Чего ты на меня так смотришь?
– спросила она сестру, которая забылась и не умела скрыть всего страдания, отразившегося в ее глазах, устремленных на угасающую Дашу.- Не смотри так, пожалуйста, Аня, это мне неприятно.
– Я так, Даша, задумалась.
– О чем тебе думать?
– Так, о делах. Вышла маленькая пауза.
– Сколько я в нынешнем году заработала?
– проговорила
– Что это тебе вздумалось, Даша?
– А на леченье мое, я думаю, бог знает сколько вышло?
– Да я не считала, Даша, и что это тебе приходит в голову.
– Нет, ничего, я так это.
– Даша, Даша, как тебе не грешно, за что ты меня обижаешь? Неужто ты думаешь, что мне жаль для тебя денег?
– Кто ж думает, что тебе жаль? Я только думаю, есть ли у тебя чего жалеть, покажите-ка мне, что вы считали?
Анна Михайловна подала Даше исписанную карандашом бумажку.
– Что ж это значит, денег почти что нет!
– сказала Даша, положив счет на колени.
– Есть около четырехсот на поездку,- отвечала Анна Михайловна.
– Около семисот, потому что у меня есть триста.
– Вам же надо высылать их? Долинский поморщился и отвечал:
– Нет, не надо.
– Как же не надо, когда надо?
– Надо высылать еще через пять месяцев.
– Куда ему высылать нужно?
– спросила Даша, смотря в камин прищуренными глазками.
Ей никто не отвечал. Нестор Игнатьевич стоял у печи, заложив назад руки, а сестра разглаживала ногтем какую-то ни к чему не годную бумажку.
– А, это пенсион за беспорочную службу той барыне, которая все любит очень, а деньги больше всего,- сказала, подумав, Дора,- хоть бы перед смертью посмотреть на эту особу; полтинник бы, кажется, при всей нынешней бедности заплатила.
– Дорушка,- вполголоса проговорила Анна Михайловна.
– Что ты?
Анна Михайловна качнула головой, показала глазами на Долинского. Долинский слышал слово от слова все, что сказала Даша насчет его жены, и сердце его не сжалось той мучительной болью, которой оно сжималось прежде, при каждом касающемся ее слове. Теперь при этом разговоре он оставался совершенно покойным.
– А вы вот о чем, Дорушка, поговорите лучше, - сказал он,- кому с вами ехать?
– В самом деле, мы все толкуем обо всем, а не решим, кому с тобой ехать, Даша.
– Ведь паспорты нужно взять,- заметил Нестор Игнатьевич.
– Киньте жребий, кому выпадет это счастье,- шутила Дора.- Тебе, сестра, будет очень трудно уехать. Alexandrine твоя, что называется, пустельга чистая. Тебе положиться не на кого. Все тут без тебя в разор пойдет. Помнишь, как тогда, когда мы были в Париже. Так тогда всего на каких-нибудь три месяца уезжали и в глухую пору, а теперь... Нет, тебе никак нельзя ехать со мной.
– Да это что! Пусть идет как пойдет.
– За эту готовность целую твою ручку, только ведь и там без денег макарон не дадут, а денег без тебя брать неоткуда.
Все задумались.
– Верно уж съездите вы с нею,- сказала Анна Михайловна,
– Вы знаете, что я никогда не думал отказываться от услуг Дорушке.
– Поедемте, мой милый!
– сказала Даша, обернув к нему свое милое личико и протянув руку.
Долинский скоро подошел к креслу больной, поцеловал ее руку и отвечал:
– Поедемте, поедемте, Дорушка. Я только боюсь, сумею ли я вас успокоить!
– Вы не боитесь чахотки?
– спросила Даша, едва удерживая своими длинными ресницами слезы, наполнившие ее глаза.
– Нет, не боюсь,- отвечал Долинский.
– Ну, так дайте, я вас поцелую.- Она взяла руками его голову и крепко поцеловала его в губы.
– Женщины отсюда брать не надо. Мы везде найдем женскую прислугу,-соображал Нестор Игнатьевич.
– Не надо, не надо,- говорила Даша, махая рукой,- ничего не надо. Мы будем жить экономно в двух комнатках. Можно там найти квартиру в две комнаты и невысоко?
– Можно.
– Ну, вы будете работать, пишите корреспонденции, начинайте другую повесть. Говорят, за границей хорошо писать о родине. Мне кажется, что это правда. Никогда родина так не мила, как тогда, когда ее не видишь. Все маленькое, все скверненькое останется, а хорошее встает и рисуется в памяти. Будете мне читать, что напишете; будем марать, поправлять. А я буду лечиться, гулять, дышать теплым воздухом, смотреть на голубое небо, спать под горячим солнцем. Ах, вот я уж, право, как будто чувствую, кажется, как я там согреюсь, как прилетит в мою грудь струя нового, ласкового воздуха. Да скорей, скорей уж, что ли, везите меня с этого "милого севера в сторону южную".
Глава шестнадцатая
ДЕЛО ТЕМНОЙ НОЧИ
Через три дня все было готово и на завтра назначен выезд. Вечером пили чай в комнате Даши. О чтении никто не думал, но все молчали, как это часто бывает перед разлукою у людей, которые на прощанье много-много чего-то хотели бы сказать друг другу и не могут; мысли рассыпаются, разговор не вяжется. Они или не говорят вовсе, стараясь насмотреться друг на друга, или говорят о пустяках, о вздорах, об изломанной ножке у кресла, словом обо всем, кроме того, о чем бы им хотелось и следовало говорить. Только опытное, искушенное жизнью ухо сумеет иногда подслушать в небрежно оброненном слове таких разговоров целую идею, целую цепь идей, толпящихся в голове человека, обронившего это слово. В комнате у Даши пробовали было шутить, пробовали говорить серьезно, но все это не удавалось.
– Пишите чаще,- говорила Анна Михайловна, положив свою хорошенькую голову на одну руку, а другой мешая давно остывший стакан чаю.
– Будем писать,- отвечал Долинский.
– Не ленитесь, пожалуйста.
– Я буду писать аккуратно всякую неделю.
– Ты наблюдай за ним, Даша.
– За Дорушкой за самой нужно наблюдать,- отвечал, смеясь, Долинский.
– Ну, и наблюдайте друг за другом, а главное дело, Нестор Игнатьич... то, что это я хотела сказать?.. Да, берегите, бога ради, Дору. Старайтесь, чтоб она не скучала, развлекайте ее...