Оборотень
Шрифт:
Смертники занимали длинную вереницу камер в подвале административного корпуса. В корпусе всегда царила тишина – присутствие смерти на всех действовало угнетающе, и даже караульные, которые, казалось, должны были бы привыкнуть к еженедельным казням, общались между собой вполголоса.
Тимофей Беспалый три года совмещал обязанности начальника лагеря и палача. О его второй должности знал весьма ограниченный крут лиц, но и с них была взята подписка о неразглашении. Даже супруга Беспалого, тихая Антонина Сергеевна, не подозревала, по какой причине ее
Тимофей Егорович старался по возможности не встречаться заранее со своими клиентами, даже не всегда прочитывал их дела, но непременно перед каждой акцией выпивал стакан водки.
В тот день майор тоже не пожелал изменить установившейся традиции и из тяжелого граненого графина налил себе полный стакан. Он посмотрел на часы: через шесть минут должны были привести смертника. На столе лежала толстая папка с его делом, однако знакомиться со злодеяниями приговоренного майору не хотелось. Тимофей Егорович знал о том, что другие исполнители прочитывают дела приговоренных сознательно, чтобы разжечь в своей душе ненависть. Беспалый не нуждался в этом: он знал, что за каждым из смертников тянется длинный шлейф кровавых преступлений и что сам он всего лишь карающая десница судьбы, которая должна поставить крест на никчемной жизни.
Тимофей Егорович выпил водки. Закусывать хмельное зелье не стал, только взял с тарелки тоненький ломтик соленого огурчика и с удовольствием его сжевал. Потом он открыл ящик стола, в котором лежал черный наган, и стал ждать.
Дверь отворилась, и охранники ввели в комнату худощавого мужчину лет пятидесяти. Черты его лица показались Беспалому знакомыми, а когда тот заговорил, майор понял, что перед ним был не кто иной, как старый вор-рецидивист Шельма.
– Здравствуй, начальник! Неужели не признал? Беспалый понял, что и Шельма узнал его. Настоящее имя Шельмы было Афанасий Шельменко. Он, как и Беспалый, тоже был из беспризорников и даже когда-то состоял в кодле Муллы, которая потрошила карманы граждан на рынках.
– Шельма? – удивился Тимофей Егорович.
– А то кто же? Вижу, не ждал ты меня. А я же, чувствовал, что нам еще придется встретиться. Вот значит, как свидеться довелось.
– Капитонов! – обратился Беспалый к старшему караула. – Выведи свою команду.
– Товарищ майор… так это же… не положено. Приговор…
– Я кому сказал – выйди вон! – Кулак грозно стукнул по столу.
Старшина Капитонов никогда не видел начальника колонии таким сердитым.
– Есть! – Капитонов пожал плечами и вышел, увлекая за собой в открытую дверь солдат.
– Встретились… Жаль, что таким образом. За что же это тебя к вышке приговорили? Ведь ты же вор, а не мокрушник.
– А ты что, Тимошка, дело мое не читал? – сощурился Шельма.
– Признаюсь, не читал, я вообще эти дела не читаю.
– Ты меня как – сразу пришьешь или все-таки стульчик предложишь? – съехидничал вор.
– Садись, – Беспалый показал на единственный стул,
– Ну спасибо! – Шельма опустился на старый расшатанный стул. – Спрашиваешь, за что под вышку попал? У государства стибрил больше, чем нужно.
На одном заводе брал барахлишко, а оказалось – стратегическое сырье. Как-никак война… Советская власть таких шуток не прощает. Трое нас было, да я один там свои пальчики умудрился оставить. Вот потому и взял все на себя. А двое подельничков в Москве остались. В «Метрополе», наверно, обедают.
– Понимаю…
– Когда же мы с тобой виделись в последний раз? Лет пятнадцать назад?
– Нет. Двадцать пять. На Соловках.
– Тогда ты еще не был… красным?
– Ошибаешься, Шельма, я уже тогда был сотрудником органов.
– Так что ты будешь со мной делать, Тимошка? – озабоченно спросил Шельма.
– А что мне с тобой делать, Афанасий? – пожал плечами Тимофей Егорович. – Тебе помилование вышло. Заменили расстрел на четвертак. Вот тебе справка. – Он достал из ящика стола лист бумаги. – Можешь идти. Поздравляю тебя!
– Ты это серьезно? – не желал верить Шельма, поглядывая на документ.
– Я же неграмотный. Читать так и не выучился.
– Серьезнее не бывает. – Беспалый поднялся и протянул Афанасию листок.
Шельма осторожно, словно боясь обжечься, взял бумагу.
– Так мне… идти?
– Иди!
– Спасибо тебе, Тимоша, не думал, что из этой комнатушки живым выберусь. Прости, если что не так!
Шельма повернулся и направился к двери. Тимофей Беспалый вгляделся в голову Шельмы. Голова у вора была выбрита, и на желтоватой коже виднелись многочисленные царапины и шрамы. В основании черепа Беспалый рассмотрел небольшую шишку, из которой торчали длинные седые волосы.
Майор сунул руку в ящик стола, пальцы отыскали прохладную сталь.
Шельма был уже близко от приоткрытой двери. Подавив в себе сожаление. Беспалый поднял наган и выстрелил. Брызнули кровь и комки мозга, пуля, прошедшая навылет, щелкнула о стену. Шельма, раскинув руки, повалился на дверь, которая под тяжестью тела распахнулась, словно выпуская мертвого вора на волю.
Беспалый тяжело опустился на стул и, глядя на труп, налил себе из графина полный стакан водки, а потом одним махом, как будто это была ключевая водица, вылил водку себе в утробу.
– Капитонов! – громко крикнул Беспалый. – Где ты там?! Черт тебя побери! Или, может быть, мне самому покойника тащить?
Вошел перепуганный старшина. Майор явно был не в своей тарелке.
Значит, и у него нервы не железные и все это чушь и брехня, будто расстрел приговоренных для Беспалого такое же удовольствие, как для некоторых – игра на бильярде.
– Сейчас! Сидоров! – рявкнул Капитонов. Напуганный гневом майора, он готов был взвалить труп на собственные плечи и без всяких помощников закопать его на лагерном кладбище в тундре.
Рядовой Сидоров, потоптавшись немного у трупа, нагнулся и стал расстегивать на груди Шельмы рубашку.