Оболочка
Шрифт:
Эсарни явился минут через двадцать после пробуждения Дэша. Сел напротив на заранее приготовленный стул. Брезгливо оглядел загон одного из наездников, где и приковали пленника, поморщился от всё ещё витавшего здесь запаха крылана.
И ногу на ногу закинул. Шут.
А потом потянулось молчание.
Глаза в глаза. И тусклый сумеречный свет сквозь щели в досках.
Эсарни был… обычный такой эсарни. Бледный, холодный. Как говорил отец: «Сразу видно — умный очень. Так и хочется приложить, чтоб сравняться…»
Нелепейшее создание.
— Полюбоваться пришёл? — первым не выдержал Дэшшил.
Никогда он не испытывал к умникам особой неприязни, а тут вдруг… Кулаки зачесались. Просто так. От одного вида.
Воздействие обстоятельств знакомства, не иначе. И жутко неудобная поза. Спину тянуло, плечи выворачивало, подогнутых ног Дэш и вовсе уже не чувствовал. Закреплённые над головой руки удобства не добавляли, и во рту всё ещё ощущался мерзкий привкус фиолетового зелья, отчего раздражение лишь усиливалось.
И пить хотелось. Очень хотелось пить.
Дэш не понимал такой войны. Дерись ты как мужик, убей, а это что за гляделки?
— Вот думаю, — наконец протянул эсарни, и он узнал голос, отдавший приказ «не убивать».
Совсем бабский. И видно было, что незнакомец сам его стесняется, пытается искусственно занизить, но от этого только звучит ещё нелепее.
— Думаю, когда тебя лучше ввести в игру.
— И что надумал?
Дэшу и правда было интересно.
Эсарни растянул губы в кривой улыбке, сверкнув клыком:
— Собирался прям на рассвете, чтоб наверняка не отступила, но у брата, оказывается, уже есть нужные ниточки.
Чтобы не отступила. Это ведь о Кире. Он её видел. Знает, где она.
Цепи звякнули, натянувшись.
— Они уже прибыли, в курсе? Надеюсь, брат не сильно увлечётся, коротая ночь с твоей маленькой оболочкой. На корабле ведь так скучно… Но он обещал оставить её мне.
«Он нарочно тебя злит. Не слушай. Ты ведь понимаешь!»
Но «понимать» и «выполнить», как оказалось, несоизмеримо разные вещи.
— И я всё переживал, что на мою долю ниточек не хватит, — продолжал эсарни. — Нельзя же вечно держать её обессиленной, надо как следует изучить… А тут ты. Безмозглый кретин со ржавой железякой против армии. Сам пришёл. Теперь будет весело.
Он ждал ответа. Ждал реакции. А Дэш стискивал цепи и молчал, пялясь в невидимую точку над плечом эсарни.
Пусть говорит. Пусть рассказывает о своих планах. Тем приятнее будет отсечь сахтовой мрази голову.
— И тут скучно, — скривился эсарни и, поднявшись, шагнул прочь, но перед уходом оглянулся: — Кстати, птичка твоя далеко не улетела.
«Ложь!» — едва не завопил Дэшшил.
Да, он не чувствовал Чешку, но лишь из-за расстояния. А уж если бы его подбили где-то поблизости, точно бы ощутил.
Ему даже удалось улыбнуться. Напряжённо, натянуто. И совсем не нагло, как Дэш рассчитывал, но эсарни и
Не сказав больше ни слова, эсарни ушёл. Но напоследок что-то бросил в стену над головой Дэша.
Звон. На лицо сыплются мелкие слишком лёгкие для стекла осколки и пыльца. Долбаная фиолетовая пыльца.
«Да чтоб тебя…»
— …му так руку сломаешь.
— Срастётся, а там, глядишь, и мозгов прибавится.
— Ой, кто бы лепетал, старый гвоздь!
— Ты свою-то ржавую физиономию давно видел?
— Да схлопнитесь вы, створки-железяки! Моргнул он… Видели? Моргнул!
Дэш ещё толком не очнулся, а губы уже расплылись в улыбке. Во сне ли, наяву, но от звука знакомых скрипучих, как несмазанные колёса, голосов внутри что-то приятно ёкнуло.
— Если… не снитесь… — просипел он, — цепи бы сняли. Сил… нет…
Руки и правда затекли так, будто Дэш просидел в этой изящной позе лорнийского танцора как минимум сутки. Вывернутые плечи словно окончательно вышли из суставов, а кисти безвольно повисли в железных наручах и, кажется, совсем лишились крови.
— Снимаем-снимаем, — прогудел над ухом Цайте Ца, — погодь чуток. Не каждый день, знаешь ли, приходится спасать сопливых ид…
— Дай я! — перебил его Уорша, и наверху завозились с удвоенной силой.
А Дэш слушал недовольное сопение стариков и продолжал улыбаться.
— Мы это, — раздался справа голос Шайте Ца, — не одни, если что, ты не думай.
— Не… думаю.
Уж эти-то точно бы не повторили его глупость.
Да и в голове уже роились обрывочные односложные мысли Чешки.
«Живой… Подмога… Кира…»
И через него Дэшшил ощущал других крыланов.
Долинных. Лесных. Озёрных.
Как ему удалось?
— Мис, как только прилетел, сразу всех собирать начал, — ответил на незаданный вопрос Шайте, пока его брат и Уорша колдовали над оковами. — Женщин да мелкоту укрыли у озёрных, а мы не пошли. Знали, ты вернёшься. Ждали в пещере. Ну в той, где вы, засранцы, девок тискать любили, помнишь? Ну и вот… Уорша говорит, мол, все, кто в долине оставался, потянулись к берегу. Там же вся заварушка намечается. А тебя, значит, тут бросили. И мы…
— Он понял, карша, — проворчал Цайте Ца, и наручи с глухим щелчком распахнулись. — Короче, Мис с наездниками уже на подходе.
— И лесные на своих лохматых, — добавил Уорша. — А Чешка твой на улице мнётся, тебя ждёт.
Растирая содранные в кровь запястья и наконец сумев окончательно разлепить веки, Дэш увидел над собой три сморщенные, как кислянка зимой, лысые головы.
— А девка правда живая? — с надеждой спросил Цайте.
— Кира, — поправил Дэш. — Кира живая.
И видимо, что-то проскользнуло в его голосе или на лице, потому как братья Ца хитро переглянулись, а Уорша протянул: