Обнаров
Шрифт:
– Егор!
Обнаров понял: еще чуть-чуть, и он не выдержит, сорвется, дав волю накопившимся нервам. Раздавшийся телефонный звонок оказался кстати.
– Да! – поначалу нечаянно резко произнёс он в трубку.
– Куда ты пропал, друг хороший? Все в сборе. Тебя одного ждем. Пресс-конференция через пятнадцать минут начнётся. Время, дорогой. Время! – с легким акцентом, слегка растягивая слова, говорил ему Талгат Саддулаев.
– Спасибо, Талгат. Я же просил, без меня, – уже сдержанней произнес Обнаров.
– Что за голос у тебя? Случилось что?
– Нормально
– Некому будет тебя извинять. Журналисты и зрители твоего любимого режиссера уже на части рвут. Требуют предъявить исполнителя главной роли.
– Оставь…
– Зачем так талантливо работал?
– Талгат…
– Зачем лавры не идешь пожинать? Мне одному много! Я же поделиться могу! Хватит сидеть затворником. Неразумно, в самом деле!
Саддулаев горячился, от чего его южный акцент был особенно заметным.
– Талгат Сабирович, меня в городе нет.
– Где ты?
Обнаров замялся.
– Понимаешь… С сынишкой на природу выбрались. Я ему давно обещал.
– Нашел время, честное слово! У тебя совесть есть? Такой успех! Такой триумф пропускаешь!
– Наслаждайся за двоих.
В трубке послышался какой-то шум, и режиссер торопливо сказал:
– Здесь Сергей Беспалов меня дергает. Хочет тебе пару слов сказать.
– Алло, алло! Старый, ты слышишь меня?! – голос говорящего был встревоженным, речь торопливой, точно Беспалов боялся опоздать сказать намеченное.
– Не кричи, Серый, слышу.
– Что случилось? Мы же договорились: на премьеру вместе!
– Извини, подвел.
– Нет, это просто возмутительно! Что происходит?! Что за настроение? Что за голос у тебя? Ты где? Я сейчас приеду. Дождись меня! Просто сядь, спокойненько, в кресло, и дождись меня. Понял? Обещаешь?
Обнаров помнил, что подобное слышал неоднократно. Пару раз было, когда такие простые и бесхитростные слова удерживали его от большой и непоправимой беды.
– Сегодня день рождения жены. Мы с сыном сходили на кладбище. Сейчас вот сидим у родника, на берегу Тудовки, обедаем. Я вполне адекватен. Мыслей о суициде нет. Вокруг золотая осень, природа изумительная. С Егоркой видели просто потрясающую бабочку. Егор уверен, что это Дюймовочка. Я с ним совершенно согласен. Вот что происходит, дружище. Ещё деталей подбросить?
– Извини… Извини, брат, – явно смутившись, произнёс Беспалов. – Я просто беспокоюсь, понимаешь? Не мог дозвониться к тебе весь день. Сразу мысли всякие в голову… Извини, никак не хотел обидеть. Прости, я забыл об этой дате…
– Иногда я завидую твоей короткой памяти, Серый. Созвонимся. Пока…
Обнаров сунул телефон обратно в карман и повернулся к сыну. Тот с удовольствием уплетал шоколадные конфеты, аккуратно, на коленке, разглаживая блестящие фантики.
– Ах, тетя Женя, тетя Женя! Это просто партизан какой-то, а не тетя Женя! – в сердцах произнес он. – Говорил же, сладкое не клади. Егор! – он стал собирать в пакет рассыпанные по пледу конфеты. – Мы же говорили с тобой: конфет тебе нельзя. Что за… елки-моталки! Опять сыпь на щеках будет. Все. Трапеза окончена!
– А
– Что такое, что такое! Давай, полощи рот после сладкого, и едем. Собирайся. Вот что это такое! Бери пирог с собой – в машине доешь.
Он наскоро побросал свертки с едой в пакет, стряхнул с пледа крошки и, взяв сына за руку, пошел к машине.
Путь по бездорожью занял минут двадцать. Обычно хорошая песчаная дорога в весеннюю распутицу была разбита тяжелыми лесовозами, и теперь то и дело приходилось лавировать, объезжая глубокие, наполненные водой выбоины. За двадцать минут они преодолели всего метров пятьсот, но привыкший к хорошим московским дорогам Обнаров порядочно взмок.
Борясь с рулем и бездорожьем, Обнаров не видел, что следом, держась на почтительном расстоянии от его машины, летел одинокий аист. У поворота на трассу птица отстала, точно была не вправе покидать заповедных мест, резко взмыла в небо и исчезла из виду.
За поворотом Обнаров остановился.
– Пап, а можно, я спать буду?
– Теперь можно. Поспи, пока будем ехать по свежему воздуху…
Он убрал детское сиденье в багажник, подал сынишке мягкую, плюшевую черепаху, служившую подушкой, и плед.
– Укладывайся.
– Тартаруга, ты – хорошая. Ты самая лучшая на свете черепаха!
Мальчонка обнял черепаху, прижался к ней щекой.
Обнаров улыбнулся. Это имя черепахе они с сыном придумали года три назад специально, чтобы научиться чисто выговаривать букву «р».
– Будешь спать долго. В Питер прибудем только к ночи. Разведенные мосты увидишь, идущие по Неве кораблики.
– Прикольно! Пап, улёт! Надоела Москва.
– Перевод: «Это так здорово! Я так рад, папа! Это просто отлично!»
– Так говорить долго и скучно.
– Я понял. Обязательно потом почитаем с тобой сказки Пушкина и стихи Есенина. Увидишь, как это на самом деле интересно и красиво. Ложись. Пледом укройся.
Обнаров внимательно осмотрел машину перед дальней дорогой. Бездорожье он миновал удачно – без потерь для новенького внедорожника. Когда он сел за руль, ребенок уже сладко спал.
«Как же быстро дети засыпают…» – невольно подумал он.
Обнаров вел машину очень аккуратно и осторожно. Ведь вез поистине бесценный груз – самое дорогое, что у него было в этой жизни. Он более не определял сил, чтобы жить для себя. Он теперь жил для него, для сына, для своего будущего в нём. Сын – все, что ему осталось от нее – самой нежной, любимой и единственной, от его солнечной девочки Таи.
Вкусные запахи еды пробрались из кухни в спальню и разбудили Егора. Наскоро умывшись, ребенок пошел к отцу.
– Привет, Бармалей! Что-то ты разоспался. Питерский воздух на тебя так действует?
Обнаров радостно улыбнулся сыну.
– Доброе утро, папа.
– Умылся? Марш завтракать! У меня в два важная встреча.
– Опять… – недовольно протянул сын. – Что за встреча?
– Один из питерских телеканалов пригласил меня в передачу. Это будет большое интервью.