Обнаров
Шрифт:
– Егорка, ты же мужик. Пусть девчонки плачут.
– Ты тоже мужик, – всхлипывая, ответил мальчонка, – но тоже плачешь.
– Стоп. Стоп, сын! Когда это ты видел, чтобы я плакал?
– Дома, на кухне. Я ночью проснулся – пить захотел, а ты на кухне за столом сидишь, куришь и плачешь.
Запрокинув голову, он с интересом посмотрел на отца.
– Иди ко мне, – Обнаров подхватил сына на руки, крепко обнял, поцеловал и прибавил шаг. – Вот, так быстрее будет. Ты за бабочкой-то зачем погнался? Думал, поймаешь? – постаравшись
– Думал… – со вздохом ответил сын и обнял отца за шею, прильнул щекой к его колючей, дня два небритой щеке. – Помнишь, мы сказку про Дюймовочку читали? Вдруг это была Дюймовочка? Папа, сказки же сбываются!
– Тебе надо в это верить, сынок. Перестанешь верить в сказки, станешь взрослым.
– Пап, а ты перестал верить в сказки?
– Перестал. У меня была очень красивая сказка, но она закончилась.
Родник бил из-под корней могучего векового дуба, ручейком спускался в низину, зажатую между двух высоких холмов, и старательно пробирался к реке через поросший густым орешником берег. Река же, не в пример говорливому, искрящемуся на солнце ручью, была темной и молчаливой, с чудным названием Тудовка.
Обнаров расстелил плед неподалеку от родника, выгрузил на него из машины припасенную снедь.
– Пап, а эту воду пить можно? Я воду из родника никогда в жизни не пробовал.
– Пей. Тебе понравится.
Из вымытого водою колодца Обнаров выбрал опавшие листья и аккуратно оборвал сухую траву возле стоявшей рядом, прямо на земле, иконки Спасителя. Осенив себя крестом, он склонился к воде и сделал несколько больших глотков. Вода была такой холодной, что сводило зубы. Зачерпнув в ладони воды, он умыл лицо.
– Пап, а можно я, как ты?
– Давай.
Обнаров невольно улыбнулся, наблюдая за тем, как, старательно подражая ему, ребенок исполнял нехитрый ритуал.
– А где полотенце? – выставляя напоказ мокрые ручонки и растерянно глядя на отца, спросил Егор.
– Нет полотенца. Родниковая вода сама должна высохнуть. Так от нее пользы больше. Эта водичка – знатная. От нее твои царапины мигом затянутся. В давние времена, говорят, этой водой вся округа лечилась.
– А что такое «округа»?
– Здесь раньше по берегу деревень много было. Деревня – это маленький-маленький город. Много деревень – это и есть округа. Понимаешь?
Ребенок кивнул.
– Пойдем кушать.
– Пап, а здесь тоже деревня была?
– Да. Спасская Власовка называлась. В ней дедушка и бабушка твоей мамы жили. Сейчас, видишь, только два покосившихся, нежилых дома и остались. Остальные в пожар сгорели, когда твоей маме только пятнадцать лет было.
– А куда люди делись? – спросил сын.
– Люди… – Обнаров вздохнул. – Люди за хорошей жизнью в город подались. Бросили свои дома.
– Пап, а мне больше в деревне нравится. Я люблю наш домик на озере. В городе народу много, но никто никого
Обнаров вздохнул.
– И не поспоришь с тобой. Ну, ешь, ешь. Не торопись. Мясо бери. Только жуй лучше. Я тебе чаю налью. Только погоди немного – пусть остынет.
Он налил в маленькую пластиковую чашку чай, достал сигареты и выбрал место, чтобы дым не шел в сторону Егора.
«Держись, сынок, время лечит…» – вспомнились слова матери.
«Черта с два оно лечит, мам. Столько не живут…»
Обнаров потер лицо руками и, запрокинув голову, стал глядеть на бездонную синь неба.
Где-то высоко-высоко, у самого солнца, кружила черной точкой на голубом какая-то птица. Он цепко следил за нею взглядом, ни на мгновение не упуская из виду. Постепенно птица стала снижаться. Описывая широкие круги, она опустилась так низко, что теперь можно было рассмотреть черного аиста.
«Снова ты. Ну, здравствуй… Чего ж ты один, дурашка? Пара где твоя?»
Он вспомнил очень ясно, словно это было вчера, как такой же аист сопровождал всю дорогу до кладбища сто тридцатый «зилок», что вёз по весенней распутице гроб. Аист затем долго кружил над свежей могилой и улетел только тогда, когда её покрыли венками и цветами.
«Это душа ее вьется. Настрадалась, натерпелась, намучилась. Силы нет к Богу подняться без провожатого. Быть второму покойнику!» – громко, специально, чтобы он слышал, сказала одна из пришедших поглазеть сердобольных деревенских старух.
«Молчи, пустомеля! – урезонила старуху соседка. – Её боль аист давно на топкие болота отнес да в трясине утопил. Душа легкой стала. Может, в раю уже. Аист теперь кружит, нечисть высматривает, родных новопреставленной оберегает».
Он хорошо помнил, что после этих слов машинально поднял глаза к небу и совсем низко над собой увидел этого аиста. А потом…
«Что же было потом?»
– Пап, пап! Смотри, какая большая птица! Ух ты!
Аист теперь опустился по ту сторону ручья и, ничуть не опасаясь людей, степенно пошел к воде и стал пить.
– Можно его покормить? – тихонько, боясь вспугнуть, прошептал Егор.
– Давай.
Мальчонка отломил от пирога несколько маленьких кусочков и бросил птице. Аист не притронулся к пище. Изогнув изящную длинную шею, птица щелкнула клювом, громко хлопнув крыльями, взмыла в небо и полетела над дорогой.
Егорка насупился.
– Ты чего?
– Он улетел. Никто меня не любит!
– Да что ты такое говоришь, сынок? Я люблю тебя. Очень люблю.
– Ты очень любишь свою работу. Ты обещал, что поедем в домик на озере, будем купаться и рыбу ловить, но из-за твоей работы мы не поехали. Ты покататься на снегоходе обещал, мы так и не покатались. На лошадках тоже не покатались. Опять из-за твоей работы! А в кукольный театр и в зоопарк с бабой Женей я больше не пойду! Там все дети с папами и мамами, один я как сирота.