Обман
Шрифт:
Не на одной же сумасшедшей харизме он выбивает каждую удачную сделку?
— Марик хочет сказать, что у тебя нет выбора, — елейным тоном подхватываю я. — Завтра здесь будут люди из социальной службы, и ты потеряешь ребенка, потому что невооруженным взглядом видно, что эта конюшня не пригодна для проживания. И тем более не подходит для маленького ребенка. Ты потеряешь дочь из-за гордости?
Это еще один хитрый ход. Если она и дальше будет упираться, то это станет еще одной монетой в копилку ее «истиной и бескорыстной
— Ты же не станешь забирать у меня ребенка? — накидывается на Марика итальянка. — Никто не отвезет меня в лес?
— Что за хрень ты несешь? — Червинский запросто отбирает у нее сверток с ребенком, и девица громко шипит, словно змея под подошвой. — Я подержу Лизу. Тебе явно лучше прийти в себя, прежде чем брать ребенка на руки.
Ну надо же.
Сегодня мой будущий муж просто полон сюрпризов. В особенности тех, которые раскрывают его с самых неожиданных сторон. Кто бы мог подумать, что под шкурой насмешника и гуляки, есть вполне человеческие эмоции, и слово «ответственность» ему тоже не чуждо.
Глава тридцать третья: Марик
Пока мы едем домой, я даю себе мысленное общение больше никогда не связываться с сомнительными женщинами, хранить верность моей Мольке и быть образцовым мужем.
Как мой отец. В коне концов, именно моя семья всегда была примером того, что я хотел бы для себя в том далеком будущем, где решусь остепениться и стать примерным семьянином. Правда, заглядывать так далеко я думал не раньше, чем лет в сорок, но когда на голову в один день падает ребенок и огромная ошибка прошлого, поневоле начнешь пересматривать приоритеты.
Но самое неприятное — мой дом больше не моя крепость. Я нормально мирился с присутствием Веры и даже радовался тому, что она перевезла ко мне часть вещей, но присутствие Изабель слегка… раздражает. Мягко говоря. Потому что когда она переступает порог, первое, что мне хочется сделать — громко выматериться, потому что она даже не снимает обувь, вытаптывая мой белоснежный ковролин. Между прочим, я тот еще зануда, когда дело касается чистоты.
— Может ты… — пытаюсь вставить своих пять копеек, но Верочка справляется намного лучше.
Становится на пути грязнули, уперев кулаки в бедра, и выразительно смотрит на ее обувь.
Бель пытается обойти ее, но Молька умеет становиться безразмерной, когда хочется — я успел убедиться в этом на собственном опыте.
— Знаешь, красавица, даже свиньи не гадят там, где спят, — улыбается Вера, оттесняя соперницу обратно к двери. — Или, конечно, можешь проявить характер и заночевать на коврике. Мы с Мариком не против, если тебе здесь будет комфортно. В любом случае, даже уголок около обувной полки чище, чем помойка, в которой ты жила с маленьким
А ведь мы не пробыли в одних стенах и пары минут.
Если эти кошки сцепяться — одной из них точно придется вызывать ветеринара.
Бель нарочно медленно снимает обувь, а потом так же медленно снимает верхнюю одежду. Даже спрашивает, может ли помыть руки и принять ванну. Я жестами показываю, где и что, и мы с Верой переглядываемся, когда она скрывается за дверью.
— Я не правильная женщина, наверное, но чихать мне было бы на то, как выглядят мои волосы, пока я понятия не имею, где и в чем будет спать мой ребенок.
Вера забирает у меня малышку и начинает ворковать с ней, потому что девочка уже открыла глаза и смотрит на мою адскую козочку как мне кажется, с любопытством. Или это слишком рано для двухнедельного младенца?
— Завтра придется ехать за мебелью, — говорит Вера, распеленывая девочку.
Когда моих ноздрей касается знакомый «аромат», я ретируюсь в дальний угол комнаты.
Вера быстро снимает подгузник, вытирает девочку салфетками и заявляет:
— Вынеси это в мусор, Червинский.
— Ты издеваешься? Я лучше поцелую Чужого, чем притронусь… к этому.
Вера вздыхает, быстро заканчивает с Лизой и передает мне девочку, чтобы через секунду подсунуть под нос грязный детский подгузник. Наверное, когда святой Сульпиций плевал на Сатану[1], у последнего было такое же жалкое и полное отчаяния лицо, как у меня сейчас.
— Червинский, завтра я поеду покупать малышке кроватку и прочую мебель, а ты останешься здесь, потому что кто-то должен присматривать за мамашей, чтобы она не натворила дел. И тебе придется переодевать девочку самому. Я, знаешь ли, сомневаюсь, что она умеет это делать.
— Ну как-то же она справлялась с ней пару недель, — неуверенно говорю я.
— Ты забываешь о Наташе.
— Я вообще не думаю, что она существует.
Вера забирает ребенка и теснит меня к выходу, посмеиваясь над тем, что я несу подгузник перед собой на вытянутой руке.
— Знаешь что, адская козочка, — я переступаю порог, — не все мужчины умирают от умиления на детские… неожиданности.
А про себя добавляю, что пока совсем не уверен, что это вообще «неожиданности» моего ребенка.
Сказать, что ночь проходит плохо — значит, не сказать ничего.
Бель и девочка разместились в третьей комнате, где обычно ночуют мои друзья, когда остаются после наших холостяцких посиделок. Мы с Верой в моей спальне через стенку, и примерно через час начинается сущий кошмар, потому Лиза громко плачет, а в ответ на ее крик нет и намека на шевеление. Хорошо, что мы с Верой так вымотаны новостями и событиями прошедшего дня, что я даже не пытаюсь еще разок заявить на нее постельные права, иначе точно покрыл бы матом всех. Кроме невинного ребенка.