Облака
Шрифт:
А плач оборвался с этим моим зовом. Я вновь упал головой в снег, но тут услышал приближающиеся быстрые шаги, тоскливый окрик на незнакомом мне языке.
Я смог перевернуться. Предо мной стояла та самая, рыдавшая женщина. Это была дочерь гор. Когда-то, должно быть, она была молодая и красива, легкая, быстрая словно горная козочка, да с черною косой - теперь она стояла предо мной старухой-колдуньей. Высокая, худая настолько, что черная морщинистая кожа, обтягивала лицо и, казалось, что морщины уходят в самые ее кости. Волосы - белые, мокрые - ветер их трепал, как обессилевшие крылья. А нос ее! Одинокий утес - выступающий из бездны
– Рус...
– прошипела она с ненавистью.
И я взмолился!
– Почему же и вы меня ненавидите?
– хрипел я.
– Почему, почему... Да сколько же эта ненависть продолжаться то может...
– Рус.
– повторила она, разглядывая мое лицо - и в ее голосе не было прежней ненависти.
Потом она молвила еще несколько печальных слов на своем языке, перебросила ружье через плечо, схватила меня за руки...
Дальнейшего я не помню, но, когда очнулся, меня поджидала меня новая боль.
Вот описание того места: низкий, из составленный из темных бревен потолок. На бревнах повисли мутные капли, видна была плесень. Тусклый, мерцающий огонек высвечивал сцепления балок, а когда повернул голову то увидел земляные, теряющиеся во мраке стены - так я понял, что нахожусь в подвале. Подвал загроможден был какой-то рухлядь: старые, источающие пыль шкафы, сломанные стулья, и даже рояль. Пахло травами, какими-то горскими настойками, мазями, а еще - кровью.
Когда я попробовал пошевелиться, то понял, что привязан к какому-то лежаку; поднес руки к лицу и вот тут ужас на меня нашел.
Представьте - я лишился правой кисти! Ее просто не было - там, где должны были бы шевелиться пальцы - воздух! Сейчас то, кой-как приспособившись, вывожу каракули левой рукой, тогда же мне не по себе стало. В воспаленном, так долго в боли прибывавшем, так много зверств вобравшим мозгу, тут же стали набухать болезненные образы.
Вспомнился так похожий на лик ведьмы - лик старухи. Это она, мстя, за убитого сына, мужа, еще кого-нибудь - она притащила меня в свой дом, в подвал, привязала и начала свою месть: отрезать по очереди мои органы, подвергать меня пыткам - так я действительно решил, прибывая там в одиночестве.
– Лучше бы уж я замер в лесу.
– так шептал, разглядывая укороченную руку.
От локтя и до среза она плотно замотана была бинтами, а на месте среза, чувствовалась еще и некая прослойка. Боли не было - разве, что легкое покалывание. Зато тело было расслабленным и, несмотря на ужас, все заваливалось в сон.
– По частям задумала распилить... Но за что?.. Вот, попал в избушку к Бабе-Яге...
Прерывистый сток болезненных мыслей, был прерван одним словом - одним словом, которое объяснило все:
– Гангрена.
Старуха, подошла незаметно и теперь, страшная, с темным, вытянутым лицом стояла возле меня, казалось, что это сама смерть.
И она заговорила на ломанном русском - вот, что я мог понять, из тех пронзительных, тоскливых созвучий:
– Ты весь обмерз, а руки твои особенно. Я старалась излечить их - левую спасла, но на правой
Она достала нож и в несколько мгновений перерезала мои путы.
– Спасибо вам.
– Я хотела тебя убить.
– Но не убили.
– Когда ты заплакал, я вспомнила, что ты тоже чей-то сын. Что смертью твоей я причиню боль твоей матери. Эта боль, которую знает только мать потерявшая сына. Ее не опишешь - с ней нет сравнений!
– А знаете - у меня нет ни матери, ни отца - они погибли.
– Так есть бабушка и дедушка.
– Нет - бабушки уже нет - я это давно почувствовал. Дед тоже умер - давно уже умер.
– Ты говоришь только правду.
– Ложь - боль. Боль и ложь - они кругом - от этого тошнит. Я не могу лгать - меня всего выкручивает от всего того, что не Любовь.
Старуха вздохнула, провела мне жаркой морщинистой ладонью по лбу и спросила:
– Ну а любимая то есть?
– Да...
– тут я вспомнил Вас и на сердце мне сразу полегчало.
– Ну вот, видишь. Если ты кого то любишь, значит - жизнь для тебя прекрасна.
Тут она отошла на несколько минут, но потом вернулась, неся в руках семейный альбом. Она пододвинула к моей кровати старое, кресло и, взглянув на меня, с болью выдавила:
– Да, в этом доме отныне все такое старое, все скрипучее, тоскливое; все, как этот мокрый снег, который все валит и валит там, за окном, без конца.
И она раскрыла предо мной альбом. Да - я не ошибся - в юности она была прекрасной и легкой, гибкой, словно горная козочка, черноволосой девушкой.
– Вот это - ныне мертвый муж мой. А вот это - сын...
– и тут безжалостным, похожим на лезвие голосом добавила.
– Мы жили с ним и были счастливы. Потом пришли вы - захватчики и убили его.
– она перелистнула еще несколько страниц, указала на молодого, стройного юношу, с мужественными и ясными чертами лица - в лице том увидел я некий до времени сокрытый талант, он стоял, в волнении улыбаясь фотографу, улыбаясь какому-то неясному внутреннему предчувствию.
– А это мой внук. Пока не погиб его отец, я еще удерживала дома, но, когда наши принесли тело - он ушел вместе с партизанами. Жену покойного я, хоть сердце того и не хотело, - уговорила уйти в наши горные укрытия - она, ведь, еще молода, красива... Внука тоже убили - позавчера - как раз, когда ты пришел. А я взглянула в твое лицо поняла, вы бы друзьями могли быть.
И тут эта старая женщина зарыдала, и так горьки, и такой безысходной и беспрерывной тоской наполнены были эти слезы, что, казалось, внутри ее только черная, разжигающая плоть горечь - только эта горечь и ничего боле... Было жаль ее и так хотелось сделать что-нибудь, сделать так, чтобы не было этой боли. Этой беспричинной, гнетущей меня тяжести...
Но тут, на дворе залаял пес, а вскоре там - наверху в дверь застучали это были три размеренных удара.
Старушка закрыла альбом, поднялась и, вытирая свои пронзительные слезы, сказала: