Обидный проигрыш
Шрифт:
Я понятия не имею, что мы творим, знаю только, что это лучший секс в моей жизни.
— Мне стоит злить тебя почаще, — говорит она охрипшим голосом.
Кривая ухмылка трогает мои губы.
— Хорошая новость в том, что ты, вероятно, так и будешь делать.
Я опускаю голову и нахожу точку на её шее, как раз между ухом и челюстью. Лейла смеётся и подставляется, чтобы я мог её поцеловать.
Мои руки смыкаются вокруг её тела. Я притягиваю её ближе и, сам того не замечая, крепко прижимаю к себе. Она сворачивается калачиком рядом, её ноги переплетаются с моими,
Обнимашки? Это не то, чем я обычно занимаюсь.
Она нерешительно прикусывает нижнюю губу.
Мне это не нравится. Она никогда не колеблется. Обычно она готова выдать какую-нибудь язвительную шуточку или смотреть на меня этими своими светлыми, полными вызова глазами.
Но не сейчас.
Сейчас она выглядит неуверенной. И это выводит меня из себя.
— Ты хочешь остаться здесь или…? — спрашивает она голосом более робким, чем обычно.
Ответ должен быть очевидным.
Я должен сказать «нет».
Должен встать, одеться и уйти, не раздумывая.
Я обожаю спать в своей кровати, один. Более того, я это предпочитаю. Но сегодня всё иначе. Сегодня я не хочу уходить.
— Конечно, я останусь.
Она забавно поджимает губы.
— Ты не обязан этого делать.
Я наклоняю голову и пристально смотрю на неё, не скрывая усмешки.
— Ты меня выставляешь, Цветочек?
— Нет, — отвечает она подозрительным тоном.
— Ты просишь меня остаться?
— Нет… — её голос звучит ещё более нерешительно.
Я вздыхаю и устраиваюсь поудобнее, закинув руки за голову.
— Я остаюсь.
На её лице промелькнула вспышка облегчения, но она тут же её прогнала. Стерла, будто признать это — преступление.
А я? Я должен делать то же самое. Должен относиться к ней так, как относился всегда: как к двадцатитрехлетней сестренке моего лучшего друга, занозе в заднице, неправильному соблазну и осложнению, которое мне не нужно.
Но проблема в том, что на самом деле я этого хочу.
Черт возьми, как же я этого хочу.
— Мы можем проводить время вместе, Лейла, и для этого не обязательно постоянно трахаться. Это не значит, что случится что-то плохое.
Если не считать риска привязаться, что, как мне кажется, пугает нас обоих. Или, по крайней мере, пугает меня.
Она медленно кивает, но вид у неё не слишком убежденный.
— Я знаю.
Не уверен, что это правда.
Она придвигается к краю кровати и встает, и в одно мгновение все мои благие намерения летят к чертям. Эти её трусики подчеркивают каждый сантиметр её длинных, подтянутых ног, её идеальную задницу, и внезапно мой член снова стоит по стойке смирно.
Лейла слегка оборачивается и бросает на меня взгляд, прекрасно осознавая каждую реакцию, которую она вызывает в моем теле.
— Я дико проголодалась. Могу я предложить тебе что-нибудь поесть?
Мои губы растягиваются в медленной, неосторожной улыбке.
Я голоден, но вовсе не по еде.
13 — Ночной звонок
Угол —
Картер кривится.
— Майонез на хлеб?
Его темные волосы взъерошены, и мне нравится думать, что это моя заслуга. Я должна бы ненавидеть его за это. За то, как он меня отвлекает. За то, как одно его присутствие, кажется, способно пустить мой мозг под откос. За то, что — черт возьми — он слишком взрослый для меня.
— Майонез на хлеб, — подтверждаю я, скрестив руки на груди, будто бросая ему вызов.
Он качает головой, но всё равно берет банку и с неохотой начинает намазывать её на ломтики цельнозернового хлеба. Он — метр девяносто бывшего футболиста, с голым торсом, готовит тосты с сыром так, будто это самое обычное дело в мире. И проблема в том, что это начинает казаться нормальным. На нем только черные боксеры, которые слишком плотно облегают его атлетичное тело, подчеркивая каждую деталь, которую я не должна замечать.
Но я замечаю. Черт возьми, еще как замечаю.
— Почему я никогда не слышал об этой странной семейной традиции? — спрашивает он, опираясь на столешницу.
Мои глаза встречаются с его глазами, но затем соскальзывают вниз, проходя по линиям его рельефного пресса и V-образной линии, которая скрывается под резинкой боксеров.
Я спешу отвести взгляд и снова концентрируюсь на сковородке перед собой. Почти невыполнимая задача, когда мистер Резерфорд находится в моем поле зрения. Я проверяю сэндвич, который уже становится темно-коричневым и рискует подгореть, потому что Картер — это ходячее чертово искушение.
— Это не странно, это кулинарная наука, — говорю я, перекладывая тост на тарелку и кладя на сковороду второй, который тут же начинает шипеть. — Так он становится более хрустящим или что-то в этом роде. Не знаю, но моя мама всегда так делает. А с Карен Дэвенпорт не спорят.
Картер убежденно кивает:
— Это правда. Она потрясающий повар.
Вскоре мы начинаем есть в тишине. На втором сэндвиче он вздыхает.
— Ладно, ты права. Эти тосты с сыром — лучшие на планете, — признает он поражение.
Довольная улыбка сама собой расплывается на моих губах.
После еды мы устраиваемся на диване посмотреть серию «Люпена» на Netflix. Точнее, мы должны были её смотреть. Но к середине эпизода его рука как бы случайно оказывается у меня на плечах, мои ноги переплетаются с его ногами, и каким-то образом мы снова оказываемся в моей постели.
Мы целуемся как подростки, смеемся в перерывах между поцелуями, и каждую секунду я задаюсь вопросом, в какую же чертову ситуацию я вляпалась. Мои простыни пропитались его парфюмом, и я уже знаю, что буду вдыхать его еще несколько дней, пока он не исчезнет. И эта мысль не должна вызывать у меня такой спазм в животе.