Обезглавить. Адольф Гитлер
Шрифт:
Марина поняла его сомнение, и как могла убедительнее стала развивать свою мысль, доказывать правомерность просьбы. При этом в каждое слово она вкладывала такие чувства боли за свою Родину и любви к ней, что не понять ее было просто нельзя.
— Поймите, Анри, меня, русскую женщину, — звучал ее проникновенный, до хрипотцы приглушенный волнением голос. — По ночам мне снится Россия в огне пожарищ, залитая кровью русских людей. Снятся виселицы с повешенными людьми, братские могилы погибших, старики и дети, которые тянут ко мне руки, молят помочь им, обреченным фашистами на смерть, — Ее запальчивый и страстный голос, со слишком обнаженной болью, понизился до шепота и она умолкла. Проглотив ком,
Высказав все, что хотела, ради чего приехала на явку с Киевицем, Марина умолкла. Молчал и он. Притихшие, в странной окаменелости сидели они за столом, размышляя над трудной проблемой, которую поставила перед ними жизнь.
Киевиц чувствовал себя так, будто сердцем прикоснулся к горю Марины, и, опаленное этим горем, оно подсказывало то единственно правильное решение, за которым к нему приехала эта русская женщина. Но имел ли он право принимать такое решение? Он опустил голову и сидел молча, словно под тяжестью непосильного бремени, давившего ему на плечи, которое он не мог, не имел права сбросить. Как много было общего в их взглядах! Ведь он и сам пылал такой же неистребимой ненавистью к фашистам, какой пылала Марина. И не красивого слова ради заявил, что готов убивать их. Так какой же дать ответ, если они были единомышленниками?
Он поднял голову, посмотрел пристально на застывшее в непреклонной решимости лицо Марины, на котором лихорадочным блеском горели черные глаза, вопросительно и требовательно уставленные на него, и понял, что, пожалуй, не было сейчас в мире той силы, такого человека, которые смогли бы заставить ее отказаться от своего решения. Она была готова к возмездию и совершит его, независимо от того, какой ответ он даст ей сейчас.
— Видите ли, мадам, — сказал он медленно, растягивая слова, словно доставая их откуда-то из глубины души, потайных уголков разума. — Я хорошо понимаю вас. Но я не могу нарушить данных мне инструкций.
Марина окатила его отчужденным взглядом и в ее голове молнией блеснула мысль: «Зачем приехала? Зачем спрашиваю позволения на то, что сама могу сделать?» Киевиц продолжил подчеркнуто твердо:
— И в то же время, мадам, я не могу запретить вам действовать так, как велит вам ваша совесть.
Минутное молчание нарушил страстный голос Марины.
— Спасибо вам, мсье Анри. Русское спасибо.
Встреча с Киевицем существенно изменила жизнь Марины, подчинив ее единственной цели — подготовке к уничтожению Крюге. Она не уходила от повседневных забот по дому, как всегда была мила и внимательна к мужу, ласковой с детьми и делала все, что положено делать в семье жене и матери, но эти будничные, привычные ей заботы с каждым днем как бы отодвигались на задний план, а их место прочно заняла мысль об убийстве Крюге. Поначалу ей казалось, что в этом убийстве нет ничего сложного — надо только выследить Крюге, выстрелить в упор и скрыться. На первый взгляд, это казалось как будто бы просто. Когда же она стала тщательно обдумывать предстоящую операцию, то встретилась с такими вопросами, о существовании которых на первых порах и не подозревала.
Прежде всего она должна была решить, кому раскрыть свой замысел и кого взять с собой на операцию? Близкими людьми, с которыми она могла откровенно поделиться своими мыслями, были муж Юрий и Деклер. Кого же из них попросить? Или для надежности идти втроем? Так было бы, конечно, лучше, но во всем этом было единственное, что она не могла позволить себе — рисковать еще двумя жизнями. К тому же в случае провала, что она тоже не исключала, оставшимся
Мысль ее работала предельно напряженно над всеми проблемами убийства и прежде всего над тем, каким образом уничтожить Крюге? Она знала, что такие убийства принято совершать выстрелом из пистолета, но после длительных раздумий отвергла это, потому, что выстрел в центре города, да еще неподалеку от военной комендатуры, мог привлечь внимание немцев. Тогда каким же оружием уничтожить фашиста? Память вернула ее к двадцать второму июня, ко дню нападения, гитлеровских войск на Советский Союз. Выслушав известие об этом от мужа, она уронила на пол нож. Этот эпизод, надолго врезавшийся в память, вновь всплыл перед нею, как знамение. «Нож, нож, — металась в голове беспокойная мысль, — Им безопасней и, главное, тихо, без шума». Но тут же появлялось сомнение — сумеет ли? Не дрогнет ли рука, когда в священном гневе занесет ее с ножом над человеком, пусть он будет даже фашистом? Нет, не дрогнет, убеждала она себя. Значит — удар ножом. Иного оружия не надо.
Найдя ответ на один вопрос, Марина принималась за следующий. Как скрыться с места убийства? Как поступать, если станут задерживать немцы? Что отвечать, если арестуют?
Ко всему этому прибавлялось и острой болью отзывалось в сердце чувство материнской любви. Одолеть его или хотя бы частично подчинить воле, дочернему долгу перед Родиной, оказалось делом до безумия трудным. Природой заложенное чувство к сыновьям не повиновалось ей, брало верх над разумом. И даже в те минуты, когда она чувствовала себя в состоянии решительной готовности идти убивать Крюге, в голове вдруг возникала пронзительная мысль: «А как дети? Что будет с ними?» Такие мысли действовали обезоруживающе.
В определенное время она включала радиоприемник и жадно ловила каждое слово московского диктора, ожидая, когда же, наконец, он объявит о победе под Москвой. Она настолько уверовала в победу, так жила ее ожиданием, что сообщение об ожесточенных боях воспринимала с тяжелой душевной болью и, все больше убеждалась, что ее час настал, что для победы под Москвой надо делать решительный шаг здесь, в Бельгии, и отчаянным примером поднимать бельгийцев против оккупантов. Это чувство достигло своей вершины восьмого декабря. Именно в этот день она ощутила какую-то внутреннюю собранность и обрадовалась этому состоянию решимости и спокойствия. Она как бы созрела к действию, освободив сознание от сомнений и колебаний.
Восьмого декабря тысяча девятьсот сорок первого года Марина развернула радиостанцию, безошибочно настроилась на Москву и среди нескончаемых помех услышала голос диктора московского радио. На сей раз уже в начале передачи в его голосе она почувствовала едва сдерживаемую гордую радость. А минуту спустя, он заговорил с таким ошеломляющим чувством ликования, что по телу Марины пробежала мелкая дрожь.
«Провал немецкого плана окружения и взятия Москвы! — сказал он и, какой-то миг помедлив, продолжил с тем торжеством, которое не могло оставить спокойным ни одно русское сердце: — Поражение немецких войск под Москвой!»
Марина забыла записать сообщение потому, что в эти минуты могла забыть все на свете, самое себя. Ее сознание было сфокусировано на одной-единственной мысли, единственным и долгожданном слове — победа! Ее возбужденные, сумасшедшей яркости глаза метались по комнате, словно отыскивая кого-то, чтобы тут же излить непостижимую радость, а сквозь сплошной шум в эфире до нее все также победно доносились слова диктора. Мужественный баритон вещал всему огромному миру, затаившемуся в ожидании исхода сражения под Москвой: