Обезглавить. Адольф Гитлер
Шрифт:
Как часто за долгие годы жизни на чужбине слыхал Шафров такие объявления московского диктора по радио и каждый раз эти, до мельчайшего оттенка знакомые слова, щемящей тоской сдавливали сердце, подкатывали к горлу нервный ком. И сейчас, едва он услыхал «Говорит Москва», как ощутил сдавливающий горло спазм, который перехватил дыхание, и ему потребовалось немало усилий, чтобы избавиться от этого неприятного состояния. Он раз-второй жадно хватил воздух широко раскрытым ртом и, извинившись за свою слабость перед Марутаевым, вновь прижал к уху край наушника. А там с праздничной приподнятостью и торжественностью звучал мужественный
«Микрофоны всесоюзного радио сейчас установлены на Красной площади. Сегодня в ознаменование 24-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции в столице нашей Родины Москве, на Красной площади состоится парад войск московского гарнизона».
От столь неожиданного известия Марина, Шафров и Марутаев замерли, не в силах поверить услышанному.
— Парад на Красной площади? — прошептала Марина. Ее глаза изумленно смотрели то на Шафрова, то на Марутаева, а на лице застыла какая-то неосознанная улыбка, которая, мгновение спустя, превратилась в улыбку детской радости, — Вы слышите? — счастливо зазвенел ее голос на всю комнату, — Там будет парад! Боже мой, парад! Вы понимаете? Парад!
Глаза ее увлажнились, и крупные слезы покатились по разгоряченному лицу. Она отрывала руку от настройки приемника, растирала их ладонью по щекам и приговаривала: «Парад. Парад»
Шафров почувствовал как от слов диктора, восторга Марины, от собственного осознания сообщения московского радио по спине у него поползли мурашки. Он нервно передернул плечами, как от внезапного озноба, недоуменно произнес.
— Парад в осажденном городе? Когда у стен Москвы немцы?
Он ожидал и с болезненной готовностью, кажется, способен был воспринять самое страшное сообщение. Даже падение Москвы, наверное, не так бы ошеломило его, как поразило известие о параде. И от того, что он, наконец, поверил и представил себе небывалый в истории России событие в осажденном городе, у него поднялось чувство национальной гордости за свой народ. Морщинки на его лице расправились, щеки порозовели, во всем облике появилась степенная горделивость, и он восторженно произнес:
— Друзья мои, на это способны только русские!
А там, в заснеженной, холодной и по-военному строгой, Москве, на всю Красную площадь, на которой стояли в парадном строю войска, на весь мир, замерший у радиоприемников, раздавался спокойный и ровный голос Сталина:
«Товарищи красноармейцы, краснофлотцы, командиры и политработники, рабочие и работницы, колхозники и колхозницы, работники интеллигентного труда, братья и сестры… От имени советского правительства и нашей большевистской партии приветствую вас и поздравляю с 24-ой годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции».
Помехи прерывали речь Сталина, но Марина, Марутаев и Шафров терпеливо ждали его уверенные, приглушенные волнением, слова.
С щемящей горечью говорил Сталин о временной потере ряда областей, о том, что враг очутился у ворот Ленинграда и Москвы и Шафров подумал о его мужестве. Сколько глав государств в подобных случаях прибегали к обману народа, ложно оберегая свой авторитет, а он с обнажающей ясностью говорил ему горькую правду.
«Бывали дни, — слышалось в наушниках, — когда наша страна находилась в еще более тяжелом положении. Вспомните тысяча девятьсот восемнадцатый год, когда мы праздновали первую годовщину Октябрьской революции».
Речь Сталина растворилась
«Четырнадцать государств наседали тогда на нашу страну, — словно напомнил ему голос Сталина. — Но мы не унывали, не падали духом».
Слова Сталина будто чем-то тяжелым ударили в грудь Шафрова, заставили вспомнить, что в то тяжелое для Родины время был на стороне четырнадцати государств, душивших молодую Республику. Он помрачнел лицом, поняв что совесть его до конца дней будет мучить непоправимое прошлое, отвел потемневший взгляд в сторону и на какой-то миг сник. Однако оптимизм Сталина заражал верой, а экскурс в недалекое прошлое убеждал в непобедимости России и Шафров, оставляя чувство вины перед Отчизной, вновь возвратился в то трепетное состояние, когда каждое сказанное слово воспринимается не только разумом, но и жаждущим правды сердцем.
Помехи прервали передачу… и, пока Марина возилась с настройкой, Шафров напряженно ждал продолжения речи Сталина, понимая, что она носила исторический характер. Он не сомневался, что пройдут годы после победы над фашизмом — а такая победа будет, он мог дать голову на отсечение — и внуки и правнуки ныне живущих, изучая историю мировой войны, будут изумляться беспримерным парадом войск Красной Армии в осажденной Москве, открывая в этом новые грани характера русских людей. Нет, это был не парад обреченных, как может показаться фашистам, а парад грозной силы, уверенной в себе, в победе.
Прорываясь сквозь помехи в эфире, на весь мир раздавался уверенный, поразительно спокойный голос Сталина, обращенный к воинам Красной Армии, партизанам и партизанкам.
— На вас смотрят порабощенные народы Европы, попавшие под иго немецких захватчиков, как на своих освободителей, Великая освободительная миссия выпала на вашу долю!
— Боже мой, какие мысли! — не удержался и прошептал изумленно Шафров, — Какие задачи!
А Сталин уже напутствовал своих солдат, офицеров и генералов на выполнение предначертанной им историей освободительной миссии.
«Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков: Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова… Смерть немецким оккупантам!…»
Передача о параде войск московского гарнизона была окончена.
Марутаев молча передал наушник Марине, но она радиостанцию не выключила, в притихшей квартире из наушников послышалась суровая и мужественная песня: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой. С фашистской силой грозною, с проклятою ордой».
Шафров ощутил как в груди у него сжалось сердце и какая-то внутренняя сила подняла с дивана. Он застыл в торжественной позе, как делал это в далекой молодости на Дворцовой площади Петрограда в военном строю, когда присягал на верность царю и Отечества. Потрясенный речью Сталина, он готов был, невзирая на свой преклонный возраст, присягать на верность Советскому отечеству. А в наушниках, словно поддерживая его торжественность, страстно звучала высокого патриотического накала песня, звавшая русских людей на бой во имя Родины. «Пусть ярость благородная вскипает, как волна, идет война народная, священная война».