Обагренная Русь
Шрифт:
— Это как же так не было, ежели был? — покачал Ждан головой. — Сам же я его к тебе и отсылал.
— Отсылать-то отсылал, а по дороге оплошка вышла: сгинул где-то мужичок, до Новгорода не добрел.
Ждан и Репих слушали его оторопело.
— А то, что посох посадника ты мне сунул, — продолжал, все больше вдохновляясь, Димитрий Якунович, — то ведь не меня жалеючи, а из собственной выгоды. Мне же выгоды знаться с вами нет. Вы кашу заварили, вы и расхлебывайте.
«Вот и слава богу, — подумал он, — вот и все само по себе
— Вот как ты повернул-то, Митя, — прошипел, приходя в себя, боярин Ждан.
— Да тебя за это!.. — выскочил из-за стола Репих, но Ждан перехватил его поднятую для удара руку:
— Не трожь его, и так на нас много грехов повисло, — и, повернувшись к посаднику, по-потешному поклонился ему в пояс. — Щедро, ох как щедро отбла-годарствовал ты, Димитрий Якунович! Исполать тебе.
— Ступайте с богом, коли весь разговор, — отмахнулся посадник.
Стараясь не унизиться, держа спины прямо, бояре вышли. Димитрий Якунович перекрестился на образа, облегченно опустился на лавку, прижался затылком к срубу.
От посадника Репих со Жданом метнулись к Митрофану:
— Заступись, владыко!
Митрофан допустил бояр к руке, сам сел на свое место, Ждана с Репихом усадил и лишь после этого спросил с участием:
— Кто обидел вас, бояре?
— Одним словом и не выскажешь, отче, какая постигла нас беда. Так ты уж не торопи и выслушай нас со вниманием, — сказал Ждан.
— Я — владыко и ваш духовный пастырь. Ничего не таите, бояре, сказывайте по порядку.
«Ишь, как надулся, — с неприязнью подумал о нем Ждан, — а ведь давно ли сам страшился переступить порог своих палат». Но теперь только в нем видел он свое спасение. И вел себя почтительно и покорно — не то что в тереме у Димитрия Якуновича.
— Много за нами грехов, отче, — начал он. — И против Святослава мы замышляли, и тебя не чтили в твоем высоком сане. Бес нас попутал, но вот одумались мы и пришли к тебе с покаянием.
— Покаяние всем нам во спасение, — прервал его владыка. — Хоть и поздно, но и то хорошо, что вы одумались.
Надежду подал им Митрофан, и глаза Ждана засветились радостью.
— Мудр и незлобив ты, отче, — заговорил он быстро. — И то, что прогневался ты на нас — всё справедливо. Но простишь ли грешных?
— Христос прощал и нам повелел, — кивнул Митрофан. — Говори дале.
— Помирился Мстислав со Всеволодом...
— Слава тебе, господи, — осенил себя крестом владыка. И бояре, глядя на него, тоже перекрестились.
— Худой мир лучше доброй ссоры, — сказал Митрофан.
— Мир-то и впрямь худой, — подхватил Ждан и оглянулся на Репиха.
— Худой, отче, и впрямь худой, — вторил боярин.
— Да чем же худ-то мир?
— А тем худ, отче, что откупился Мстислав от Всеволодовых сыновей нашими головами, — сказал Ждан.
— Не то говоришь ты. Зрю я: головы ваши
— Покуда на своих местах, а вот что дале будет? Обвинил нас Константин, будто мы всей смуты зачинщики...
— А разве нет? — сказал владыка. — Ты же сам, боярин, только что винился, и в грехах своих каялся, и при том говорил: мы-де на Святослава и на тебя замышляли. А ежели вы не зачинщики, то почто каяться ко мне пришли?
Как с утра не задастся день, так и до вечера все идет кувырком. Начал Ждан во здравие, а кончил за упокой. От такого крутого поворота беседы оба боярина смутились и потупили взоры.
— Гляжу я на вас, — сказал Митрофан, — и думаю, что не прощения за грехи свои пришли вы ко мне просить, а искать защиты от возмездия. И ежели нынче я вас прощу и огражу от Мстиславова гнева, то завтра вы опять же приметесь за старое, а мне от вас пощады не ждать.
— Что ты, отче! — в отчаянии вскричал Ждан. — Разве мы похожи на шатучих татей?
— Хуже, — сказал Митрофан, ударяя посохом по полу, — хуже вы шатучих татей, ибо из собственной выгоды готовы предать свою отчину. И убийство Словиши — ваших рук дело. Так кто же вы есть?
И тут Ждан решился.
— Не мы убивали Словишу, — сказал боярин. — И даже зная, мог бы я промолчать. Но коли винишь нас в несодеянном, то всю правду выскажу я тебе, владыко, а ты поступай, как знаешь. Словишу Митька прикончил, и то не своими руками, а подговорил на гнусное дело своего раба.
— Митькиных рук дело? — насторожился Митрофан. — Да как же Митькиных, ежели самого его не было во Мстиславовом войске?
Ждан придвинулся к владыке и заговорил шепотом:
— Подслушал я, как снаряжал он мужика. А в Вышнем Волчке убийцу я приметил, однако ж поздно было...
— Что поздно-то? Почто князю ни словом не обмолвился? — склонился над ним Митрофан. Дышал тяжело, глядел Ждану в глаза. Жаркий был взгляд у владыки — боярин даже зажмурился от страха.
— Свят-свят, — обомлев, перекрестился Репих и стал сползать с лавки.
Владыка схватил его за руку:
— Куды?!
— Худо мне, отче...
— Сядь.
Угрястое лицо Ждана лоснилось от напряжения.
— Так почто знал про убийцу, а князю не обмолвился? — повторил Митрофан свой вопрос, снова склоняясь над боярином.
— Боялся я, — Ждан провел рукой по мокрому от пота лбу.
— Боялся? Кого?
— Митьку — вот кого я боялся! — выкрикнул Ждан. И вдруг заговорил быстро: — Все так, слышал я их разговор, а Митька меня за дверью словил и тому мужичку показал да и сказал ему: вот, мол, боярин все слышал и ежели кому про нас обмолвится, то у тебя и вторая найдется стрела...
Ловко он соврал. Но Митрофан продолжал стоять, нависнув над Жданом. Не поверил он ему.
— Верь мне, владыко, — взмолился Ждан, — не я, а посадник зачинщик, и, ежели был бы жив тот мужичок, он бы тебе то же сказал.