О современном лиризме
Шрифт:
Есть, однако, в России поэты, для которых философичность стала как бы интегральной частью их существа. Поэзию их нельзя назвать, конечно, их философией. Это и не философская поэзия Сюлли Прюдома. [74] Атмосфера, в которой родятся искры этой поэзии, необходимая творчеству этих поэтов густо насыщена мистическим туманом: в ней носятся частицы и теософического кокса, этого буржуазнейшего из Антисмертинов, в ней можно открыть, пожалуй, и пар от хлыстовского радения, — сквозь нее мелькнет отсыревшая страница Шопенгауэра, желтая обложка «Света Азии», [75] Заратустра бредил в этом тумане Апокалипсисом.
74
Сюлли Прюдом (Франсуа Арман Прюдом, 1839–1907) — поэт,
75
«Свет Азии» — поэма английского поэта Эдвина Арнолда (1832–1904) «Свет Азии, или Великое отречение» (1879), рус. пер., 1890, 1906. Является попыткой популяризации буддизма, написана белым стихом.
О, я далек от желания писать карикатуру. Я говорю о нашей душе, о больной и чуткой душе наших дней.
И вы уже угадали, что речь идет о поэте и романисте, которому было бы довольно «Мелкого беса» и «Опечаленной невесты», чтобы имя его осталось бессмертным выражением времени, которое мы, как всякое другое поколение, склонны, за неимением к оному перспективы, считать безвременьем.
Федор Сологуб — петербуржец.
На последней из известных мне книг его стихов написано, что она 8-я (издана в 1908 г., 202 с. Москва, Изд-во «Золотое Руно»). [76]
76
Сологуб (Тетерников) Федор Кузьмич (1863–1927) — поэт и писатель символистского направления. На последней из известных мне книг его стихов написано, что она 8-я… — См.: Сологуб Федор, Пламенный круг. Стихи. Книга восьмая. М., 1908.
Две вещи наиболее чужды поэзии Сологуба, насколько я успел ее изучить.
Во-первых, непосредственность (хотя где же они и вообще у нас, Франсисы Жаммы? [77] уж не лукавый ли Блок?).
Во-вторых, неуменье или нежеланье стоять вне своих стихов. В этом отношении это разительный контраст с Валерием Брюсовым, который не умеет — и не знаю, хочет ли когда, — оставаться внутри своих стихов, а также с Вячеславом Ивановым, который даже будто кичится тем, что умеет уходить от своих созданий на какое хочет расстояние. (Найдите, например, попробуйте, Вячеслава Иванова в «Тантале». [78] Нет, и не ищите лучше, он там и не бывал никогда.)
77
Жамм Франсис (1868–1938) — французский поэт, близкий символизму; воспевал сельские уголки, природу. Анненский употребляет его имя как символ бесхитростной, простодушной поэзии. См. Тп, с. 108.
78
«Тантал» — трагедия Вячеслава Иванова. — См.: Северные цветы ассирийские. Альманах. М., 1905, с. 197–245.
Сологуб, как это ни странно, для меня лучше всего характеризуется именно объединенностью этих двух отрицательно формулированных свойств.
Как поэт, он может дышать только в своей атмосфере, но самые стихи его кристаллизуются сами, он их не строит.
Вот пример:
Мы — плененные звери,Голосим, как умеем.Глухо заперты двери,Мы открыть их не смеем.Если сердце преданиям верно,Утешаяся лаем, мы лаем.Что в зверинце зловонно и скверно,Мы забыли давно, мы не знаем. К повторениям сердце привычно,Однозвучно и скучно кукуем.Все в зверинце безлично, обычно.Мы о воле давно не тоскуем.Мы — плененные звери,Голосим, как умеем.Глухо заперты двери,Мы открыть их не смеем. [79]Прежде всего — слышите ли вы, видите ли вы, как я вижу и слышу, что мелькнуло, что смутно пропело в душе поэта, когда он впервые почувствовал возможность основной строфы этой пьесы?
79
Мы — плененные звери… — Пк, с. 47.
Первой обозначившейся строчкой была третья в напечатанном стихотворении:
— Глухо заперты двери,Вы узнаете ее, конечно?..
. . . . .. . . . .ТихоВедь это была тоже третья строчка в стихотворении Пушкина «Пью за здравие Мэри».
Данная пьеска Корнуэлла, [80] и по имени Мэри, и по эпохе пушкинского вдохновения (1830), нераздельно сочетается для нас, и для Сологуба тоже, конечно, — с «Пиром во время чумы» Уильсона — Пушкина. Я не говорю уже о том, что самый «Пир» теперь для читателя невольно приобретает именно сологубовский колорит.
80
Данная пьеса Корнуэлла… — «Пью за здравие Мери» Пушкина является вольным подражанием песне английского поэта Барри Корнуэлла (1787–1874).
Контрасты Пушкина сгладились, мы их больше не чувствуем — что же делать? Осталось нечто грубо хохочущее, нечто по-своему добродушно-застращивающее, осталась какая-то кладбищенская веселость, только совсем новая, отнюдь более не-Шекспировская форма юмора.
За дверями пришли к Сологубу и звери. Но они пришли неспроста. О, это звери особенные. У них есть своя история. Метафора? Отнюдь нет. Здесь пережитость, даже более — здесь постулат утраченной веры в будущее. [81] Сложная вещь эта Сологубовская метэмпсихоза. Иногда ему хочется на нее махнуть рукою, а иногда она развалится возле в кресле (как в предисловии в «Пламенному кругу», например): вот, мол, и у нас своя теософия, — а вы себе там как хотите!
81
Вы помните это страшное «В день Воскресения Христова»:
Томительно молчит могила,Раскрыт напрасно смрадный склеп,И мертвый лик ЭммануилаОпять ужасен и нелеп.Томительно молчит могила… — «В день воскресения Христова…» (Пк, с. 68).
Помните «Собаку седого короля», эту великолепную собаку:
Ну вот живу я паки,Но тошен белый свет:Во мне душа собаки,Чутья же вовсе нет.Вы думаете, чутья же вовсе нет — это тоже аллегория? Ничуть не бывало. Лирический Сологуб любит принюхиваться, и это не каприз его, и не идиосинкразия — это глубже связано с его болезненным желанием верить в переселение душ. Сологубу подлинно, органически чужда непосредственность, которая была в нем когда-то, была не в нем — Сологубе, а в нем — собаке. И как дивно обогатилась наша лирика благодаря этому кошмару юродивого:
Высока луна господня.Тяжко мне.Истомилась я сегодняВ тишине.Ни одна вокруг не лаетИз подруг.Скучно, страшно замираетВсе вокруг.В ясных улицах так пусто,Так мертво.Не слыхать шагов, ни хруста,Ничего.Землю нюхая в тревоге,Жду я бед.Слабо пахнет по дорогеЧей-то след. Никого нигде не будитБыстрый шаг.Жданный путник, кто ж он будет,Друг иль враг?Под холодною луноюЯ одна.Нет, невмочь мне, — я завоюУ окна.Высока луна господня,Высока.Грусть томит меня сегодняИ тоска.Просыпайтесь, нарушайтеТишину.Сестры, сестры! войте, лайтеНа луну! [82]82
Высока луна господня… — Пк, с. 27–28.