О, малышка!

Уэллс Робин

– Пока да, но ты так с ними обращаешься, что это лишь вопрос времени.

Энни, улыбнувшись, посмотрела на часы:

– Если уж мы заговорили о времени, то разве вы с Хелен не должны быть на пути в Талсу?

Бен поставил ногу, обутую в сапог, на низкий брус ограды.

– Я пришел сказать тебе, что мы вот-вот уедем, Хелен нужно быть в клинике для обследования перед операцией в четыре часа. Нас там должна встретить Элейн. – Элейн была взрослой дочерью Хелен и Бена и жила в Таласе с мужем и детьми-школьниками. – Я буду так рад,

когда это колено подправят.

– Хелен тоже будет рада. Мы разговаривали с ней, когда я заезжала к вам сегодня утром. – Энни согласилась взять к себе таксу Хелен и Бена, пока их не будет. – Хелен сказала, что ждет не дождется, когда сможет выбросить свою палку. Она предвкушает, как вы снова будете бегать наперегонки.

– Пожалуй, мне пора начинать тренировки, чтобы не опозориться, – улыбнулся Бен, но не сумел скрыть беспокойство в глазах. Он снял с головы свою поношенную шляпу. – Если бы я мог, я прошел бы через эту операцию и лечение вместо нее.

– Я знаю, – мягко сказала Энни. – И Хелен тоже знает.

Хелен была центром мира Бена, и он был так же дорог Хелен. Энни всегда хотела для себя такого брака, как у них, чтобы быть с мужем близкими людьми, поддерживать друг друга, относиться друг к другу тепло и ласково.

Еще девочкой Энни мечтала, чтобы союз ее родителей был похож на брак Бена и Хелен. Но ее мать и отец были слишком заняты продвижением по служебной и общественной лестнице, мало обращали внимания друг на друга и на нее, и их совместное времяпрепровождение обычно заканчивалось ссорами.

Энни радовалась, когда ей удавалось избежать перепалки родителей, укрывшись на ранчо бабушки и дедушки. Ребенком она проводила там много времени – ловила рыбу, плавала в пруду, увязывалась за дедом и Беном, когда те ухаживали за животными, сидела с бабушкой на веранде, грызя свежие початки кукурузы. Она любила просыпаться под пение птиц за окном своей комнаты, любила вдыхать запах сена и клевера, любила прохладную зелень лесов.

Но больше всего Энни любила мир и гармонию, царившую на ранчо. Здесь никто не вопил, не сыпал проклятиями, не бормотал себе под нос ругательства. Взрослые смотрели друг на друга доброжелательно, так же они относились и к ней. На ферме работали много и допоздна, но все равно находили время шутить и смеяться. И главное – у всех находилось время для девочки с печальными глазами, которой казалось, что в несчастливой жизни ее родителей виновата именно она.

Бен надел шляпу:

– Уверена, что справишься здесь без нас?

– Справлюсь. И потом, я не одна. Со мной Маделин.

– Да, годовалая малышка – это хорошая помощница. – На морщинистом лице Бена появилась улыбка. – Где эта маленькая проказница?

– Спит, – улыбнулась Энни.

Она никогда не думала, что может любить кого-то так страстно, как свою дочку. Она бросила взгляд в сторону дома из камня и кедра. Глаза ее привычно остановились на окне детской. Маделин заснула прямо на ковре в середине своей комнаты, когда

Энни рассказывала ей сказки.

Энни похлопала по монитору, прикрепленному к ее поясу.

– Я слышу каждое ее движение. Не беспокойся о нас, Бен, и ухаживай как следует за Хелен.

– А ты за девочкой. И за собой для разнообразия. Не торчи взаперти, пока нас не будет три недели.

Энни никогда не чувствовала себя на ранчо так одиноко, как в кишащем толпами Нью-Йорке, но Бен все время заставлял ее выходить в люди.

– Не буду. Мне надо поехать в город за продуктами, и я обещала Перл на следующей неделе привезти к ней Маделин.

Перл была давней подругой бабушки Энни. Старая женщина жила сейчас в доме для престарелых в Лаки, и Энни обязательно посещала ее каждую неделю.

– А потом, – продолжала Энни, – ко мне должен сегодня приехать ее внук, чтобы я погадала ему на чайной заварке.

Бен округлил глаза:

– Прямо как бабушка.

– Надеюсь, у меня получается не хуже. Она научила меня этому.

– Ну, я-то никогда в эти штучки особенно не верил.

– Я тоже. Я брала у бабушки уроки, чтобы развлечь ее.

Энни хорошо помнила, как бабушка предложила ей заняться этим в первый раз. В то лето ей исполнилось шестнадцать лет. Она зашла вечером на кухню и увидела, что бабушка гадает Перл на чаинках.

– О, прошу прощения! Я не хочу мешать, – сказала Энни, поворачиваясь к двери.

Бабушка махнула ей рукой:

– Останься. Пора и тебя этому научить.

– О, бабушка, – запротестовала Энни. – Я даже не уверена, что верю в это.

– Ну и что, – возразила та. – Зато гадание верит в тебя. – Бабушка внимательно посмотрела на нее через стол, покрытый клетчатой скатертью.

– Откуда ты знаешь? – Энни, поддразнивая, улыбнулась. – Ты прочла об этом на дне моей чайной чашки за завтраком?

– Нет, знаю, и все тут. – В серых глазах бабушки была уверенность.

Голос Бена прервал воспоминания:

– По-моему, ты поверила в это позже.

Энни кивнула.

– Когда это помогло мне принять серьезное решение. – Она старательно очистила гребень и сунула собранную шерсть в висевший на заборе мешок. – Я сомневалась, бросить ли мне работу и переезжать ли сюда, хотя сердце подсказывало: это то, что мне нужно. Тогда я пошла к гадалке. Я ничего не рассказывала ей о себе. И знаешь, что она сказала?

Энни представила крупнокостную женщину, склонившуюся над чашкой сомнительной чистоты, вновь почувствовала запах вареной капусты, въевшийся в ободранные цветастые обои, услышала голоса соседей через тонкие, как бумага, стены. Каждый раз, когда она вспоминала слова этой женщины, у нее по телу пробегали мурашки.

Бен покачал головой.

– Она сказала, что мое место на ранчо. И что у меня скоро будет ребенок.

Бен смотрел на нее с теплотой и любовью:

– Я очень рад, что ты приняла это решение, независимо от того, что на тебя повлияло.