О Главном. IT-роман
Шрифт:
Пилат молчал, глядя прямо в глаза Сотнику. Тот в ответ спокойно смотрел на него. Так они молчали еще несколько минут, пока не послышались вдали приближающиеся шаги нескольких человек. Прокуратор нервно дернул щекой.
– Вон идут те, которые должны были обыскать жилище твое во время и после твоей сегодняшней отлучки. Если ничего подозрительного не нашли, вроде того самого копья, то ты уйдешь отсюда без конвоя. И я дам тебе поручение отправиться в Кесарию, пока я в Иерусалиме задерживаюсь. А ты сам решишь, что тебе следует делать. Причитающееся тебе за полгода жалование и долю от собранных налогов получишь там. Если никуда по пути не денешься.
И Понтий повелительно поднял руку, позволяя пришедшим приблизиться.
– Ну, что?
–
– Тогда пошли все вон отсюда. Все.
– Прощай, прокуратор, – тихо сказал Сотник.
– Прощай. Не попадайся, если можешь, на моей территории, – так же тихо, глядя поверх его головы в темное небо, ответил Пилат.
Глава 4
Лондон, январь 1965 г.
– Не всякому человеку выпадает возможность ознакомиться со сценарием собственных похорон. Ну ладно бы я относился к тем, кого это сильно беспокоит. Такие «актеры» свои похороны сами режиссируют загодя. Однако всем хорошо известно, как мне на это наплевать. А вот надо же, раздобыли и подсунули мне услужливо копию сценария. И дочитал ведь, старый дурень, до конца, не выбросил сразу в камин.
Но с другой стороны, уж если Ее Величество тратит на сценарий моих похорон свое время, то и мне, наверное, не грех взглянуть. Опять же, давай себе не врать, кое-что реально тронуло. Например, Биг-Бен, который должен замолчать на целый день после того, как меня провезут на лафете под ним.
Ну и венок на моей могиле с надписью от руки на ленте «От благодарной Родины и Британского содружества. Елизавета» – это красиво.
Так разговаривал неспешно сам с собой девяностолетний «символ Великой Британии» рыцарь Ее Величества сэр Уинстон Леонард Спенсер Черчилль.
– Ладно, ознакомился, теперь это можно отправить в камин. – И пачка бумаг, повинуясь небрежному движению левой руки, соскользнула с одеяла на пол.
Развалившись в огромной кровати, полулежа на высоких подушках, Черчилль лениво осмотрел все, что лежало перед ним на специальном столе. Вырезанный по форме его большого тела стол стоял прямо на кровати. Раньше в это время, после ужина, на столе располагались непрочитанные с утра газеты, новые книги на политические темы и письма, письма. Но уже года полтора, как он перестал все это читать. Ему хватало раз в неделю послушать Кристофера, мужа его милой Мэри, чтобы в очередной раз убедиться – ничего важного для него в мире не произошло. И он давно понял: до его ухода в мир иной уже ничего существенного не произойдет. Не будет той информации, которая помогла бы ему убедиться, что он оказался прав в самом главном. Жаль. Ему так хотелось спокойно умереть, убедившись, что он смог постичь великую Цель и что именно ей, правильной, настоящей Цели, он так верно служил.
– Ну что, интересующих меня новостей нет и не будет. Вернемся к отвлекающим средствам? – И Черчилль придвинул к себе потрепанную огромную тетрадь, страницы которой были плотно заполнены аккуратным быстрым почерком. Это был почерк его бывшего советника Вальтера, ушедшего из жизни семь лет назад.
Судьба Вальтера была необычна. Уроженец Вены, он в молодости близко познакомился с Адольфом Шикльгрубером, посредственным художником и начинающим политиком. По-видимому, из-за этих своих контактов Вальтер и был завербован английской разведкой еще в самом начале карьеры будущего фюрера. Личный знакомый Гитлера оставался одним из самых полезных источников Интеллидженс сервис вплоть до своей стремительной эмиграции в Англию, когда угроза раскрытия превысила уровень допустимого риска. В Лондоне Вальтеру удалось сформировать о себе мнение как о серьезном специалисте по прогнозированию поведения высших руководителей Третьего рейха. Именно в такой роли он оказался на какое-то время приближен к Черчиллю, когда началась Вторая Мировая война.
После войны их пути разошлись, и только после второй отставки Черчилля с поста премьер-министра они однажды случайно
У них всегда было что обсудить, даже тогда, когда никаких новостей в мире не было. После Великой войны Черчилль глубоко увлекся философией. Вальтер, будучи по образованию и основной деятельности профессиональным философом, был отличным спарринг-партнером для дискуссий на вечные темы. Его преждевременный уход (что такое шестьдесят шесть лет на фоне девяноста) был для Черчилля заметной потерей. И вот неожиданно его интересный собеседник вернулся. Пусть в форме рукописи, но вернулся со своими сокровенными мыслями.
Эту тетрадь принесла на днях двоюродная племянница Вальтера. Его наследники наконец-то вступили в свои права. Они решили сделать небольшой ремонт в бывшем кабинете доктора и натолкнулись в потаенном шкафчике на рукопись с четким посвящением на первой странице.
Когда Черчилль первый раз взял в руки эту рукопись, он попробовал, еще не открывая ее, угадать, чему она посвящена – и не ошибся. Вальтеру регулярно приходила идея опубликовать свои воспоминания об увлечении Гитлера оккультными науками. Столь же регулярно Черчилль доказывал ему, что любое сочинение на эту тему сейчас несвоевременно и будет лишь очередным толчком к возрождению интереса к нацизму. И вот в его руках оказалась эта рукопись, удивительная смесь исторических фактов и откровенных фантазий о судьбе некоторого предмета, оказывающего, по мнению Вальтера, заметное влияние на судьбу Человечества. Речь шла о наконечнике копья, пронзившего во время казни на Голгофе тело Спасителя.
Незаметно для себя самого Черчилль стал читать эту рукопись внимательно и медленно, а не по диагонали, как все остальное печатное или рукописное, попадающее ему на стол. После первых нескольких страниц он понял – это чтение обладает одним очень полезным свойством. Оно чем дальше, тем больше захватывает его и совершенно отвлекает от обычных грустных мыслей.
И сейчас он, неспешно дочитав первую главу, отложил рукопись, выключил свет и закрыл глаза. В каком-то легком забытьи, полусне, он без всякого перехода вдруг ярко, в красках и деталях, увидел картины давно минувших дней. Что было удивительно, он видел именно те события, о которых только что прочитал, но видел их не так, совсем не так, как они были описаны в книге. И при этом у него было четкое ощущение, что он видел правду.
Полусон прервался, когда Пилат закончил свой допрос. Черчилль не стал открывать глаза, продолжая еще ощущать себя где-то там, в Иерусалиме, в начале первого тысячелетия новой эры.
«Как, наверное, был счастлив этот человек, Сотник, – сказал он мысленно себе. – Он обрел настоящий смысл жизни. Не на день, не на год, а до самой смерти. Как я ему завидую… Господи, за что же мне-то такое наказание – смысл моей жизни уже давно закончился, а жизнь все идет и идет…»
– Ну, вообще-то есть еще одно полезное дело, которое ты можешь совершить в этой жизни, – вдруг услышал он чей-то спокойный голос. Этот голос, казалось, рождался прямо в его голове.
Черчилль открыл глаза, посмотрел направо, налево. В комнате полутьма, никого нет.
– У меня появился внутренний голос? Ну-ну. Надеюсь, это не шизофрения и не старческий маразм, а просто сон. И что же я могу еще сделать, скажи мне, неведомый собеседник?
– Двенадцать довольно молодых людей нуждаются в человеке, который помог бы им в их поиске смысла бытия. Ты похож на того, кто им нужен.
– Как сказал бы мой друг генерал Де Голль, это дежавю. Было нечто такое уже в истории. Этой дюжине, как и предыдущей, нужно обратиться со своими вопросами к более надежному источнику, я имею в виду – к Иисусу из Назарета. Если, конечно, у них есть такой шанс, – ответил со своей обычной иронией Черчилль.