o f2ea2a4db566d77d
Шрифт:
– Нет-нет, - поспешил объяснить Федотов. – Я вот тут нашёл.
– Гм-гм… А! Так это, по-видимому, Кшесинская забыла. Я вам рассказывал? Её дворец
здесь поблизости, и она у меня недавно спасалась. Заявилась поздним вечером 27 февраля
совершенно растерянная, со свитой и собачкой. Только вчера съехала. Так все вместе и
сидели в коридорчике… У Матильды ведь в юности был роман с государем, вы знали?
Ники… Как это трогательно. Предполагаю, Кшесинская боялась, что
обнаружат при ней во время обыска, вот и спрятала её в журнал.
Довольный своей сообразительностью, Юрьев стал на вид даже немного выше и растёкся
тщеславной улыбкой. Но уже через несколько секунд вдруг закричал в гневе:
–
Стерва!
Федотов вскочил и приготовился бежать.
–
Я не хотел, - жалобно проскулил он.
– Да причём тут вы?! Стерва! Кшесинская – стерва. Значит, свою шиншилловую шкуру
она спасла, а у меня фотографию ради Бога пусть находят?! Вот и давай после этого приют
всяким танцоркам. Какое умопомрачительное коварство!
– Я верну ей, - предложил Пётр Георгиевич.
– Да не стоит. Всё равно тут ещё остался её саквояж. Наверняка скоро за ним пришлёт.
–
Я верну, - настаивал Федотов.
В его голове созрел план. Сохранив портрет Николая II для Кшесинской, он мог ждать
помощи на самом высоком уровне.
– Ну как вам будет угодно, - Юрьев быстро оттаял. – А не хотите ли прогуляться, Пётр
Георгиевич? Я не был на улице уже несколько дней. Ну и что, что стреляют? Они, может,
теперь всегда так станут.
Ники перекочевал во внутренний карман профессорского пальто.
–
Какие люди! Какие звуки! Какие митинги! – восторгался Юрий Михайловчи на
прогулке.
Его ноздри активно двигались, всасывая первые запахи весны. А Федотов видел только
снег. Он затравлено шарахался от проносившихся мимо автомобилей и голодных царапов,
которых на улице оказалось великое множество.
– Как они быстро плодятся, - Пётр Георгиевич прикрывал рот рукой, боясь заразиться
словесьем.
– Да в этом определённо что-то есть! В высшей степени занимательно… Колоритно!
Они направились в сторону Троицкого моста.
– Смотрите, Пётр Георгиевич, в этой милой листовке говорится, что всё самое
интересное сейчас происходит в Таврическом дворце. Туда безостановочно движутся
воинские части, дабы присоединиться к народной армии. Ах как это интересно! Пойдёмте и
мы?
Старик Федотов не был уверен в своих силах. Длительная прогулка до Литейного и
обратно до сих пор аукалась ему нестерпимой болью в суставах. Но он всё же подчинился.
– Какие толпы! Какие лица! – восторгам Юрьева не было конца. – Это ведь
аудитория, в некотором роде… Ах какие милые красненькие флаги! Знаете, в городе сейчас
41
недостаток продовольствия, но зато в изобилии шампанское. Солдаты разграбили дворцовые
погреба. Пойдёмте лучше куда-нибудь пить, а?
Неожиданно хлынувший люд оттеснил Федотова на мостовую. Ему стало плохо. Видимо,
это была атака царапов. Потеряв сознание, он упал прямо на дорогу, но его тут же забросили
в ехавший мимо грузовик и куда-то повезли. Когда Пётр Георгиевчи очнулся и попробовал
возмутиться, его снова выкинули на мостовую. Он был уже около Невского, со стороны
Аничкового дворца.
– Федотов, милейший, где вы? – удивился в другой части города артист Юрьев. – А ну
да ладно, - и пошёл на Пантелеймоновскую. Смотреть, как ветер разносит вдоль
заснеженной улицы сгоревший архив «Третьего отделения», ведавшего политическим
сыском.
А Федотов, тем временем, вдруг различил в толпе кадета Владимира Дмитриевича
Набокова. Они не были представлены. Но в ошпаренном отчаянии, уже мало себя осознавая,
профессор всё-таки воспользовался этим подвернувшимся шансом. И бросился в сторону
государственного деятеля.
– Спасибо за всё, что вы сделали! – зачем-то кричал он в экзальтации, тряся Набокова за
руку.
–
Что вы, что вы, - растерялся кадет.
– Но только Романовых нам не оставляйте, - закричал Федотов ещё громче. – Нам их не
надо!
Толпа откусила его и швырнула на тротуар. Профессор осел на землю. Заплакал, скуля:
–
Я не успел… Не успел сказать об инвалидах… Владимир Дмитриевич, не уходите, не
бросайте меня…
Пётр Георгиевич хныкал, словно потерявшийся ребенок, но и удивлялся самому себе:
–
Зачем я так про Романовых? Я же не думаю так на самом деле. Или думаю? Или это
царапы вынудили меня сказать?
Он совершенно запутался.
– А может, это моя душа заговорила? Может, ей известно? Вдруг она чувствует, что
Романовы заоодно с царапами – вот и не выдержала? Так они заодно? Ведь возможно же,
если они допустили всё это. Попустили… Да что же происходит, в конце концов? Что
стряслось?!
Завтра на том месте, где обмяк надорванный Федотов, будут жечь орлов.
–
Надо идти в Таврический дворец, - встрепенулся профессор. – Там все. Я смогу
убедить. Юрьев поможет. Набоков добрый. Не надо закрывать. Только смените название.
Спасите нас…
Но вместо того, чтобы двигаться по направлению к Шпалерной улице, Пётр Георгиевич