Ной
Шрифт:
Значит, он болен. Я не испытываю печали, только озабоченность. Если он умрет раньше времени, мне будет сложнее справиться с задачей.
– Значит, тем более мне надо увидеться с ним поскорее. Я проделала длинный путь, и он не откажется от встречи со мной.
Воин морщит нос. Верхняя губа задирается, и в его зубах становится видна щель.
– Сыновья Пра и их жены ссорятся из-за его богатств и земель. Может, ты пришла, чтобы подлить масла в огонь?
– Мне не нужны ни богатства, ни земли. – Я показываю на озадаченных матросов за моей спиной: – Разве они
Среди всеобщего хохота воин спрашивает:
– Чего же ты хочешь, Бера, дочь Пра?
Я почитаю за лучшее рассказать правду.
Когда он продал меня в семь лет как скотину, я его почти не знала. Я была третьей дочерью двадцатой жены человека, которого интересовали только сыновья – он отправлял их на войну. Поэтому сейчас, когда меня подводят к старику, лежащему в хижине вождя, я не испытываю ничего, кроме равнодушия. Передо мной всего лишь старое животное: седые волосы и желтые глаза, серая плоть, коричневые зубы. Козы, которых мне доводилось резать, значили для меня больше, чем этот человек.
Старуха, что прислуживает ему, нетерпеливо трясет меня за локоть, и я говорю:
– Это я, отец. Я, твоя дочь Бера. Мы расстались давным-давно. Ты меня помнишь?
Желтые глаза затуманены.
– Мм-м-м?
– Отец, – повторяю я (хотя мне это дается с великим трудом). Отец, я прошу благословения. Разреши собрать животных, которые живут на земле твоей. Не убить, а просто собрать.
Его глаза становятся широкими от удивления.
– Оссо? Хочешь охотиться на оссо?
– Не только. Мне нужны все животные. Я их собираю для большого зверинца, который строят далеко в пустыне.
Мои слова ставят его в тупик. (Равно как и меня, когда я задумываюсь над тем, что сказала.) Он молчит так долго, что я начинаю опасаться, вдруг о моем существовании забыли. Неожиданно он произносит:
– Бера, дочь Грет?
Понятия не имею. Мать умерла молодой, я так и не узнала ее имени. Интересно, кто была эта Грет? Любимая жена, о смерти которой он долго скорбел? Или сварливая изменщица, которую подвергли заслуженной казни (возможно, измазав ей голову медом, ее по шею закопали в землю рядом с муравейником)? У меня нет ни малейшего представления.
Но от меня ждут ответа. Надо рискнуть, и я говорю:
– Да.
Он снова замолкает. Над его серо-коричневым лбом, словно над кучей навоза, роятся мухи.
– Значит, зверинец?
– Да, – повторяю осторожно. Я не уверена, что правильно расслышала.
У него дрожат пальцы.
– Быть по сему. Мне он не нужен. Доставьте зверинец в пустыню. Дайте ей все, что она потребует.
Старуха склоняется в поклоне:
– Да, господин.
Снаружи я говорю старухе:
– О чем он говорил? Не понимаю.
Старуха сморщена, как фига, но глаза ее яркие и живые.
– Думаю, понимаешь.
– Я хочу лишь собрать животных, – начинаю я.
– Это уже сделали за тебя, – перебивает она. – Тебе осталось их только забрать.
Я озадачена:
– Покажи их мне.
Зверинец
Там большие кошки темно-желтого окраса, пятнистые и просто черные. Они рычат при нашем приближении. Там огромные обезьяны, покрытые черным мехом, с глазами, полными разума. Там здоровенные твари, вооруженные бивнями, – их мой отец зовет «оссо», и кошмарные водяные ящеры длиной в пятнадцать локтей. Они спят. А еще – водяные свиньи с мощными челюстями. Птицы, ростом выше Сима, не умеющие летать. Газели высотой в двадцать локтей и с шеей в рост человека. И все это – лишь центральное кольцо зверинца.
Старуха ведет меня от клетки к клетке, называя имена животных:
– Оссо, дорн, пелнар, кара, эфт. Странно. Тебе очень нужны эти животные, но ты даже не знаешь их имен.
– Не знаю. – Я пытаюсь восстановить в памяти рассказы свекра о его предках. Адам и Ева давали животным имена, но что-то я не припомню, что слышала о тварях под названием пелнар, оссо или дорн.
Другие клетки заполнены газелями, дикими собаками-падальщиками и странными существами с лысыми крысиными хвостами и телами, покрытыми панцирем. Черепахами и белками. Дикими буйволами и неуклюжими омерзительными созданиями с рогами на носу. Такое может нацарапать ребенок, попроси его что-нибудь нарисовать.
Я немногословна. Старуха стоит рядом и хихикает, видя мою реакцию.
– Все это он подарил тебе, – весело говорит она. – Надеюсь, ты их сможешь где-нибудь разместить.
Днем я возвращаюсь на баржу к Ульму. Капитан потратил время на общение с местными, разыскивая желающих обменять слоновую кость на пару пропитанных водой тюков с шерстью.
– Пошли, – говорю я ему.
– Ты же видишь, я торгуюсь.
– Не серди меня, – предупреждаю я его.
Он видит зверинец:
– Ну и что?
– Все это надо отвезти назад.
– Только не на моем судне, – смеется он.
– Мы построим плоты, – говорю я.
– Плоты?
– Потянем их за собой в линию. Будем идти как караван.
– Караван, – повторяет он. Ульм стоит, покусывая язык, словно прикидывая, что бы на это сказала Бокатаро.
– Чем раньше начнем, тем раньше закончим, – говорю я.
На то, чтобы перетащить через джунгли к берегу сотни клеток, уходит четыре дня. Валим крепкие толстые деревья, вьем веревки, чтобы связать их в плоты. Плоты двухслойные, каждый сорок локтей в поперечнике. Выглядят они не слишком надежно, но все же держатся на воде.
– Если их правильно загрузить, будут устойчивыми, – уверяет меня Ульм. (Легко догадаться, почему он стал капитаном – ему нравится командовать.) – Если, конечно, нас не накроет шторм. Весь фокус в том, чтобы правильно сбалансировать вес… – Он удаляется, выкрикивая распоряжения.
Готово четыре плота, животные погружены. Половина одного плота выделена под склад (кормовые растения для травоядных и пара дюжин перепуганных овец для хищников). Я никогда не видела столь невероятного зрелища.