Новый путь
Шрифт:
Итальянец кивнул и уверенно зашагал высоким, светлым коридором, чьи стены были увешаны полотнами Караваджо, Серадине и Фетти, а в нишах хоронились бюсты цезарей. Затейливая мозаика пола, блестевшая мутным зеркалом, отразила Аглауко, перевернутого вниз головой. Томаш незаметно потер каменные плитки ногой — да нет, не скользят. И двинулся к часовенке, стыдливо усмехаясь: как деревенщина, ей-богу…
Часовня Божией Матери — Звезды Восточной[4] укрыла его теплой, затхлой полутьмой. Огоньки свечей мерцали, бросая дрожащий отсвет на закопченные лики святых, спасая и сохраняя.
Платек радостно вздохнул, ощущая легчайший
— Иисус, Мария и Иосиф, я отдаю вам сердце и душу…
Стояла тишина, как в глубокой пещере. Вечность, парившая под неразличимыми сводами часовни, внимала горячему, сбивчивому шепоту — и скупо оделяла душевным покоем.
Просветленный, Томаш выбрался на свежий воздух — по коридору гуляли сквозняки, остужая мистический жар. Бездумно водя взглядом по неказистым, топорным византийским статуям из порфира, похожего на окаменевший гречишный мед, Платек забрел в Изумрудную гостиную.
Полы в обширной комнате сверкали зеленым пиренейским мрамором, преломляясь в настенных зеркалах, а камин был отделан малахитом с Урала — ярого, сочного цвета молодой травы. Тяжелые шторы в тон отделке заслоняли складками узкие стрельчатые окна — за ними виднелись дальний склон холма, курчавый от зарослей, да терракотовые башни и купола Кастель-Гандольфо на фоне синего неба.
В зазеркалье мелькнуло темное, вечно недовольное лицо с розовым шрамом на щеке. Брезгливо морща нос, Томаш отвернулся к окну, лишь бы не видеть отражения.
Неуклюже пришатнувшись, он задел штору, и та скользнула по спине, заботливо скрывая гостя. Поляк слабо улыбнулся, следуя за ассоциацией. На ум пришли давние детские шалости. Малышом он ходил с дедом в костёл — и смертельно скучал, выслушивая нудную латынь. Чтобы не заснуть, маленький Томек играл в жмурки, прячась за пыльными портьерами из жесткой парчи…
Лишь теперь далекие голоса проникли в сознание. Выныривая из «омута памяти», Платек обернулся, путаясь в шторе. В гостиную вошел сам Альваро дель Портильо. Томаш чуть не пересекся глазами с зорким, внимательным взглядом генерального председателя «Опус Деи». Строгая черная сутана с крылаткой, затянутая вишневого цвета кушаком, придавала отцу Альваро вид доброго, но требовательного духовника.
— Не совсем понимаю, ваше высокопреосвященство, — заговорил дель Портильо кротким, но сильным голосом, — почему этот знахарь из России… Мика, кажется? Почему он так беспокоит вас? Неужто дар исцелять хворых и увечных несет в себе сатанинское начало?
В дверях показался Кароль Войтыла, польский кардинал, отражая в зеркалах алую сутану. Платеку даже померещилось, что по стенам гостиной полыхнуло угрюмым пламенем. Он дернулся, готовясь смиренно выйти, испросить прощения и удалиться, но что о нем подумают, за кого примут?! И Томаш замер, едва дыша, изнывая от жуткого срама и томительной боязни.
— Не то плохо, что русский целитель якобы способен творить чудеса, — его высокопреосвященство небрежно повел рукой, будто отметая чужие сомнения. — Иное худо — Миха наделен воистину диавольским умением прозревать сущее. В этом и заключается опасность, исходящая от него — и величайшая угроза!
Войтыла затряс головой, прикрытой алой шапочкой-дзуккетой, словно утратив вторую сигнальную от праведного гнева, и Альваро тут же воспользовался
— Обойдемся без церемоний, — мягко сказал он, усаживаясь в кресло, обитое светлой тканью в изумрудную полоску. Кардинал, недовольно хмурясь, занял диванчик, гнувший золоченые ножки напротив. — Для достойного разрешения ваших трудностей я призвал двух человек, надежных и стойких в вере, — вкрадчиво зажурчал генеральный председатель. — Они не простые нумерарии,[5] они — солдаты Господа.
Страдая в нелепой ловушке, Томаш стиснул зубы. «Аве, Мария, — металось в голове, — Аве, Мария…»
— У меня такое ощущение, — хитро прищурился Войтыла, — что ваша откровенность как бы намекает на ответную прямоту.
Дель Портильо потупил глаза, аки монашка-скромница, и кардинал величественно кивнул.
— Я вовсе не зря обратился именно к вам, — начал он, откидываясь на спинку. — Вы как раз тот человек, который способен помочь в тайном и важном деле. А когда я стану понтификом, то посодействую уже вам — присвою «Опус Деи» статус Персональной прелатуры.[6]
Томаш вытаращил глаза, изо всех сил сжимая губы, чтобы не охнуть, да и Альваро растерялся — к вящему довольству пана Войтылы.
— Что, поразил? — хмыкнул кардинал, лукаво щурясь.
— Да нет… почему же… — промямлил генеральный председатель. — Наоборот, я удивился бы, не замечая за вами особого желания выйти в наместники Петра. Хотя поляку будет несравненно труднее, чем прочим. За четыре с лишним века вы станете вторым папой, не рожденным в Италии.
Войтыла замаслился довольной улыбкой, уловив мимолетную лесть, а Томашу показалось, что его высокопреосвященство, делясь секретами, тешил гордыню.
— Всё куда сложней и опасней, — понизил кардинал свой глуховатый и неприятный голос. — Добиться понтификата мне помогут весьма влиятельные силы, и начнут они, думаю, годика через два или три — земная жизнь нынешнего папы вряд ли продлится дольше. Со значимыми фигурами поведут тайные переговоры, мелких просто подкупят… Ах, да что там рассказывать! В тайны Апостольского дворца вы посвящены не хуже меня. Просто… — он задумался, собирая морщины на лбу. — О-хо-хо-хо… Дело ведь вовсе не в кардинале из Кракова и его честолюбивых замашках. Те силы, о которых я упоминал, желают большего — освободить всех поляков от советского ига! Устроить Польше, так сказать, побег из социалистического лагеря! По их наущению забастуют обозленные рабочие, крикливое студенчество выйдет на улицы, начнется смута, а польский папа благословит сей крестовый поход против коммунистов-безбожников, и молитва «Ангелус» возобладает над «Интернационалом»! Но! — выдержав театральную паузу, его высокопреосвященство тягуче, со сдержанной яростью договорил: — Но если в то самое время Миха прознает о секретах моей интронизации и операции «Полония»… Боюсь, ничего не свершится.
— Свершится! — резко парировал Альваро, вставая. — А Мику… Мои нумерарии отправят его туда, откуда он и взялся — в ад!
Кардинал склонил голову в показном смирении.
— Да будет так.
Понедельник 29 сентября 1975 года, утро
Рим, площадь Читта Леонина
— Всё, Мазуччо,[7] — Аглауко Мути заворочался на заднем сиденье. — Завтра вылетаем!
— Быстро ты, — Томаш Платек сумрачно глянул в зеркальце. — А сейчас куда?