Новый Мир ( № 8 2004)
Шрифт:
Февраль 2004.
Памяти Военторга
Здесь дом стоял. На этаже четвертом
Я покупал себе рюкзак и кеды,
Крючки, грузила, атрибуты спорта
И орденские планки к Дню Победы.
Он назывался гордо — Военторгом.
Нешуточно — в стране, где вдовья память
О войнах двух живет почти веками,
Где помнит каждый ставень, каждый камень,
Где договор с минувшим не расторгнут,
Хоть
Он кланялся Кремлю своей главой,
Склонял ее над домом Казакова
И над полуротондой угловой,
Построенной умело и толково.
Он был снаружи и внутри отделан
Со вкусом, по своим законам стиля.
И был хорош собой — душой и телом.
Его приезжие особенно любили.
Когда в цветущий век социализма
Они съезжались в главный город мира
За колбасою, мясом или сыром,
Им этот дом был раем и отчизной.
Увы. Снесен... Нет больше Военторга,
Расчищена площадка для фонтанов,
Для лимузинов, дансингов и оргий,
Для девочек, пивных и ресторанов.
Как быстро раскупается пространство,
Как лихо рубль раскалывает камень,
И распадается людское братство,
Скреплявшееся многими веками.
* *
*
Хриплые голоса
Наполняют леса
И доносятся,
В избу просятся.
Всякая свиристель
Лезет ко мне в постель —
В жены целится,
Рядом стелится.
Полно! Я уже стар
И хотеть перестал,
И от века отстал.
Если б с кем переспал,
Так с женой бы уж,
Как законный муж.
Ты ж хитра и пошла,
Ты б подальше пошла
В лапы к лешему —
В тьму кромешную.
Я чужих не люблю
И один додремлю
До начала дня.
Я и сам добреду
И покой обрету
Там, где ждут меня.
Размышления над причинами революции в России
V
Простые русские люди отлично знали, что “матушка императрица” — немка, не живущая православной верой и меняющая любовников по первой прихоти, — повинна в убийстве двух законных русских монархов — внука Петра Великого, своего мужа Петра Федоровича и правнука царя Ивана Алексеевича — Ивана Антоновича, заколотого в 1764 году в Шлиссельбургской крепости. Ее амбициозные реформы гражданского управления мало трогали крестьян, а ярмо рабства тяготило их с каждым годом екатерининского царствования все больше. Понимая зыбкость своих прав на престол и непопулярность в простом
XVIII век проложил глубокую пропасть между гражданской культурой высших и низших сословий России. Дворяне и крестьяне, еще в XVII столетии культурно почти не отличавшиеся друг от друга, стали чуть ли не двумя различными народами, не столько связанными друг с другом культурным мимесисом, сколько разделяемыми ненавистью низших к высшим и презрением высших к низшим. “В течение XVIII века, — указывает Б. Н. Миронов, — дворянство шаг за шагом отрывалось от народа, чему в большой степени способствовало и правительство. Дворяне стали отличаться именем и фамилией, языком и образованием, манерами и одеждой, западноевропейской ориентацией и менталитетом. Даже монастыри стали разделяться по сословному признаку”1. Указ 1766 года воспретил простолюдинам иметь “дворянские” фамилии и использовать отчество2.
За век Просвещения русское крестьянство стало совершенно невежественным, впало, по милости государственной власти и дворян-душевладельцев, буквально в скотское состояние, в интеллектуальный и духовный паралич. Поступить так в государстве, именующем себя православно-христианским, с “царственным священством”, с “людьми, взятыми в удел Божий”, с членами “тела Христова”, составляющими Церковь Живую, с теми, кто выкуплен из рабства греху и смерти кровью Богочеловека, а именно так именует Священное Писание Нового Завета христиан, — немыслимое кощунство. И потому “дикое рабство” имело своим быстрым следствием не только культурное одичание народа, но и нравственное вырождение рабовладельца. Не ценя и даже не замечая “образа Божьего” в своих меньших братьях, дворяне переставали видеть его и в самих себе. Вместо мимесиса воцарились отупение, ненависть, ложь и взаимное презрение. Стоит ли удивляться после этого, что вера угасла и в народе, и в его поработителях, а святыня Церкви перестала переживаться на Руси как высшая жизненная правда. Это была трагедия не только русская, но, в той или иной степени, всей Европы века Просвещения. Думаю, что и в странах Центральной и Западной Европы процесс секуляризации имел ложь крепостничества одной из важнейших своих причин.
То же самое можно сказать, если мы перейдем с духовного на душевный уровень анализа, и о социальном вырождении крепостного сообщества. Один из участников дискуссии “Крепостное право в России”, Д. И. Раскин, писал, на мой взгляд очень справедливо, о роли крепостничества: “Если во главу угла ставить сохранение государственности, величие „державы” — можно говорить и о благотворности крепостного права для судеб России. Если же считать интересы отдельной личности важнее интересов государства, во главу угла ставить развитие человеческой свободы, институтов гражданского общества и т. д. <…> то, разумеется, взгляд на роль крепостного права в истории России <…> может быть лишь сугубо отрицательный”3. Стоит, пожалуй, только добавить, что деградация общества довольно быстро сказывается и на величии “державы”, и на ее безопасности, и страна, где народ лишен чувства гражданственности, падает в прах, ибо она, подобно Нововавилонской державе Навуходоносора, — колосс на глиняных ногах.