Новый Мир ( № 12 2005)
Шрифт:
Вот он каков, Пушкин! Ай да Пушкин, ай да сукин сын! Признаюсь, при советской власти, в детстве, не ставил его ни в грош, скучал. Равно как и от Гоголя. Зато теперь перечитываю обоих, упиваюсь правдою жизни. Здесь барство дикое, да.
Оказывается, в школе я неправильно понимал строку “присвоило себе насильственной лозой”. Невнимательному ребенку мерещились какие-то виноградники, какой-то сельский праздник и почему-то веселые грузины с вином. Лишь теперь, увидав, как в сериале Лунгина страшный помещик Ноздрев в средненьком исполнении Александра Абдулова устраивает оскорбительную порку первым попавшимся гражданам, я понял, кто она такая,
Короче, побольше Гоголя. Гоголя — в каждый дом, в каждую семью. Пожестче с помещиками. Хотя бы в символическом смысле. Чудище обло, озорно и лаяй. Лунгин же излишне мягок, даже слюняв. Разве наши баре и наши рабы таковы? Разве они беспомощные, безобидные болтуны?! Надо было делать пострашнее. Надо было всю правду. Тут же Гоголь, а не Ильф с Петровым, не Жванецкий. Почувствуйте разницу.
(5) Все перекодировалось. Плюс мистика в гоголевском стиле! Где-то под ногами сто лет валялся диск с русскими народными песнями в исполнении Ольги Воронец. Откуда взялся, зачем?
И вот диск почему-то прыгает в руку, потом в дисковод. Первая же песня (“Далеко, далеко степь за Волгу ушла”) убивает меня наповал. Я бы прослоил такими песнями “Дело о „Мертвых душах””, хотя музыка Алексея Рыбникова тоже ничего себе, драматичная, бодрит.
Знать, в старинный тот век
Жизнь не в радость была,
Коль бежал человек
Из родного села.
Покидал отчий дом,
Расставался с женой
И за Волгой искал
Только воли одной.
Представляете, как я презирал Ольгу Воронец и сопутствующие песни в школьные годы? А теперь даже прослезился, возликовал, испытал так называемый катарсис.
В песне (равно как и у Гиллиама) есть то, чего нет в сериале у Лунгина, — эстетическая дистанция, вкус. Гениальный анонимный автор знает социальные ужасы, про которые рассказывает, досконально. Но именно поэтому делает изящный отстраняющий жест, оформляя ужасы в рамочку: “Знать, в старинный тот век жизнь не в радость была…”
Была, да к тому же в старинный тот век . Не бойтесь!
(6) Павел Лунгин делает сериал в той же самой манере коллективного гвалта, которой характеризовалась его отличная картина “Свадьба”. Однако в “Свадьбе” коллективным героем был народ — прародитель и хранитель языка. Народ по определению не бывает сволочью. Посему в том выдающемся фильме коллективный гвалт работал. Народ без умолку говорит — значит, живет. А живет — значит, говорит. Все правильно. Народу всегда есть что сказать.
Но в мире Гоголя никакого народа нет, народ за скобками, за рамкою кадра. Есть барство, чиновничество, рабы и инкарнация дьявола — Чичиков. Нужно было делать муку говорения . Нужно было показывать, как все эти черти запинаются, мучительно ищут слова; просительно, но и осторожно заглядывают друг другу в глаза, друг другу подсказывают. Даже Чичиков
И только протагонист, юный столичный дознаватель Шиллер, которого морочат провинциальные бесы, должен в минуты просветления легко находить слова и говорить от души, от сердца. Но ничего этого не сделано. Общение неплохих актеров с актерами очень хорошими осуществляется в сомнительном режиме “художественная самодеятельность”.
После сериала пролистал книжечку Топоркова о постановке “Мертвых душ” Станиславским. Хорошая книжечка, провоцирующая мысли и мысли. Топорков вспоминает, как Станиславский учил актеров внимательно отслеживать партнера: “Какой цвет глаз у Москвина? Зачем вы сейчас проверяете? Вы же должны и так знать: вы столько раз играли с ним в шашки на репетициях! Неужели вам даже не запомнился цвет его глаз?” Все актеры нынешнего сериала играют мимо партнеров, бубнят, как неинтересные механические куклы. В результате с каждой серией зрелище делается мертвее и мертвее. “Они же не смотрят друг другу в глаза, не смотрят!!” — поверьте, буквально этими словами я орал уже после первой серии, еще до всякого Станиславского.
Станиславский: “Выход каждого чиновника должен быть сценой… Ищите сразу ответа в каждой паре глаз присутствующих, а те ищут спасения в ваших глазах. Сделайте только это и ничего не прибавляйте. Сквозное действие каждого — найти выход из положения. Будьте остро внимательными к каждому предложению. А что это значит? Только быстро пристраиваться ко всякому, кто раскроет рот, и быстрая проверка, оценка по глазам других… Не спускайте глаз друг с друга, цепляйтесь друг за друга”.
Очевидные же вещи! Смотрел сериал, требовал ровно того же. На следующий день в Москве в магазине СТД увидел и купил давно разыскиваемую книгу Топоркова. Опять мистика! Ведь раньше она не попадалась. Открыл в метро, прослезился: Станиславский того же мнения, что и я. А Лунгин — другого. Напрасно.
(7) Нужно было делать про то, как проклятые помещики с чиновниками — молчат. И о чем же они молчат?! Ведь если мы согласимся, что Мир, как радиоволнами, пронизан смыслом, то получится, что люди всегда молчат о чем-то . Поэма Гоголя так и устроена: Россия пронизана смыслом, то бишь требовательной авторской речью, и только поэтому правомерен перевод молчания пройдох и негодяев на прекрасный русский язык.
Вот что важно было осознать режиссеру: внутрикадровая речь безнадежных гоголевских негодяев — проблематична, неочевидна! Это ведь именно Автор, Гоголь, переводит их тупое, их корыстное, их дьявольское молчание на русский. Это его авторская милость . Сами же персонажи косноязычны: два притопа, три прихлопа, мычание, рычание.
Короче, все это тонкие, но в целом доступные пытливому уму вещи. Тут целая наука, грандиозные художественные возможности. Однако в постсоветской России никто не работает, не додумывает. Тяп-ляп, и вот актеры скандируют хором, так что уже и не знаешь, на кого смотреть. Между тем нам ежевечерне анонсировали не заурядную рекламную акцию в пользу колготок “Престиж”, а кино, пускай даже телевизионное.