Новый Макиавелли
Шрифт:
Конечно, нас тоже было в чем обвинить. Война предполагает участие как минимум двух сторон; я уверен, что помощники и сторонники Тони позволяли себе выказывать раздражение при контактах с прессой; наверно, у чувствительного к таким вещам Гордона складывалось впечатление, будто он постоянно находится под огнем. Без сомнения, в душе каждый из нас считал его врагом. Помню, на богослужении в память жертв 11 сентября, в соборе Святого Павла, сидевший рядом со мной Алистер Кэмпбелл толкнул меня локтем в бок: дескать, гляньте вон на тех, что на два ряда впереди нас. То были Гордон, Иан Дункан Смит и Уильям Хейг. «Вот они, лидеры оппозиции», — шепнул Алистер мне на ухо.
Гордон нередко вел себя так, будто и правда был в оппозиции. Например, на совещаниях по стратегии выдвигал обвинения в адрес правительства. Что характерно, собственных идей у Гордона никогда
102
Предполагалось, что этот налог будет выше для больше зарабатывающих выпускников вузов и позволит сохранить большую часть финансирования университетов в руках Казначейства.
Ничего не стоило заставить Гордона думать, будто его водят за нос. Однажды Пирс Морган, редактор «Миррор», сразу после интервью с Тони наткнулся на Гордона в холле Номера 10. В шутку он сказал Гордону, что Тони переплюнул его, поддержав открытую редакцией «Миррор» кампанию по учреждению особой медали в память принцессы Дианы. Не помня себя, Гордон бросился в «логово». Понадобилось добрых полчаса, чтобы убедить его: это был розыгрыш, мы не собираемся плясать под дудку «Миррор».
Гордон не выносил совещаний в офисе Тони в Номере 10; не нравилась ему также квартира 11, ибо по пути туда он мог столкнуться с Шери Блэр. Поэтому Тони часто сам ходил к нему в Канцлерский кабинет Номера 11. Там Гордону было комфортнее. Периодически Гордон отказывался присутствовать на совещаниях — исключительно с целью покачать права. Однажды он заявил, что не пойдет на запланированное совещание, поскольку дает интервью для телевидения. Тони позвонил ему в разгар совещания и по характерному пыхтенью и другим звукам в трубке понял, что Гордон наматывает мили на велосипеде. К 2003 году терпение Тони иссякло. Гордон в очередной раз отказался приехать из Шотландии на запланированное совещание, касающееся евро и других важных вопросов; Тони отправил ему предупреждение: если Парламент не поддержит голосованием полуавтономные («фондовые») больницы (раскритикованные браунитами), он Гордона уволит. Гордон напрягся. И с тех пор исправно ходил на совещания. А полуавтономные больницы, кстати, Парламент поддержал.
Тони постоянно предпринимал попытки умаслить Гордона. Регулярно встречался с ним, причем наедине, не так, как с большинством министров. По выходным часами говорил с Гордоном по телефону. Я иногда прослушивал эти разговоры. По неведомым мне техническим причинам во время такого разговора нельзя просто повесить трубку, иначе оба аппарата будут отвратительно гудеть. В апреле 2003 года, после целого часа выяснения отношений между Тони и Гордоном, я не выдержал, нажал на аппарате кнопку «беззвучно» и продолжил прогулку; в нагрудном кармане надрывались два голоса. Моя Сара как-то застала фрагмент типичного воскресного вечернего разговора; тон поверг ее в шок. Гордон, возмущалась она потом, визжал, как девушка, которой изменил бойфренд, пускал в ход шантаж и даже слезы. В другой раз Тони позвонил мне в воскресенье вечером и сообщил, что наконец-то повесил трубку — беседовал с Гордоном три часа. На мой вопрос, о чем можно говорить три часа, Тони ответил другим вопросом: «Джонатан, вы когда-нибудь были влюблены?» «Был, только не в мужчину», — сказал я.
По словам Тони, Гордон время от времени заходил к нему «со смиренным видом». Я не верил в способность Гордона к смирению; впрочем, периоды перемирия лишь подчеркивали перманентность окопной войны. Самый серьезный порыв Гордона возобновить дружбу с Тони датируется 1999 годом, когда Питер Мендельсон и
Проблема на самом деле коренилась в другом, а именно: Гордон претендовал на полное внимание Тони к своей особе, на все, без остатка, время Тони — как в первые годы в оппозиции. Понятно, что, будучи премьером, Тони физически не мог уделять Гордону столько внимания. Делегировав снижение процентной ставки Банку Англии, наш Канцлер серьезно озадачивался лишь дважды в год — весной представлял бюджетный план, а осенью — предбюджетный отчет. В остальное время он вместе со своей командой мог плести интриги, ни на что не отвлекаясь. У премьер-министра расписание совсем другое.
Многие Гордоновы выпады, как прямые, так и через третьих лиц, своим тоном выдавали происхождение из левого крыла и имели цель увеличить популярность Гордона в партии и среди профсоюзов. В 2000 году нам потребовалось принять непростое решение о дислокации синхротрона. Проект был серьезный, предполагал, наряду с пользой для науки, создание новых рабочих мест. Эксперты советовали соорудить синхротрон неподалеку от Оке-, форда; фонд «Веллком Траст», соучредитель проекта, дал понять, что именно это место наиболее предпочтительно. Как вариант рассматривался Северо-Запад Англии; ряд лейбористов-заднескамеечников — представителей Северо-Западного региона в Парламенте — устроили кампанию в пользу этого решения. Страсти между Севером и Югом накалились до такой степени, что один «кнут» — представитель Северо-Запада — даже пригрозил отставкой. После затяжных боев мы все же послушались экспертов и разместили синхротрон в Оксфорде. Гордон же сделал свое несогласие с Тони и предпочтение Северо-Запада достоянием парламентских лейбористов.
Для противостояния Тони он сколотил команду приспешников из заднескамеечников-лейбористов — причем сколотил вокруг министров, которых мы отстранили от работы в Правительстве, например Ника Брауна и Джорджа Мади. Гордону даже удалось в конце концов сделать одного из них, Тони Ллойда, председателем Парламентской лейбористской партии. Способ он применил не слишком благородный — сперва вроде принял Джоан Радцок, а затем бросил ее. Эта группа браунитов, заседая в Палате общин, ставила палки в колеса Тони, который пытался реформировать сферу социального обеспечения; в частности, брауниты выступали против полуавтономных больниц, налога на наставничество и реформы образования.
Гордон допустил стратегическую ошибку — стал позиционировать себя противником реформы сферы соцобеспечения, особенно же — школьной реформы; зато премьерской крови попил достаточно. В ходе одной нехарактерно откровенной дискуссии Гордон заявил Тони, что не понимает, зачем менять что бы то ни было в государственных школах. Он, дескать, сам посещал государственную школу — и не жалуется. Тони надавил на него, и Гордон с неохотой признался — его школа была особая, он учился по экспериментальной программе, т.е., по сути, посещал шотландскую разновидность грамматической школы.
Гордон всегда пытался усидеть на двух стульях. В СМИ правого направления он представал противником вступления Британии в Евросоюз; в СМИ левого направления горячо высказывался о необходимости искоренения бедности. Он обхаживал «Гардиан», особенно — корреспондентов Полли Тойнби и Джеки Эшли; заверял их, что, если Тони уйдет с поста, лейбористское правительство займется внедрением левых стратегий и аннулирует все компромиссы новых лейбористов. В оппозиции Гордон подавал себя сторонником Евросоюза; попав в правительство, заделался евроскептиком в надежде на поддержку Руперта Мёрдока и газеты «Сан» и начал кампанию по внедрению моральных ценностей среднего класса, милых сердцу Пола Дакра, редактора «Дейли мейл».