Новоорлеанский блюз
Шрифт:
Молли Мелон взглянула на Джима: лицо ее было непроницаемым.
— Я же говорила, Джим, — напомнила она, — что у каждого имени своя история.
Джим ждал, когда развеселившийся Перец угомонится — ждал целую минуту! — а потом спросил:
— Ну а почему тебя зовут Перец? Как у тебя появилось такое имя?
Перец тыльной стороной ладони вытер глаза, на которых от безудержного смеха выступили слезы.
— Перец? — произнес он, придав лицу серьезное выражение. — Они прозвали меня так, потому что я люблю чилийские сосиски, а в них много перца.
Вот на этот раз Джим рассмеялся, рассмеялась и Молли, даже лицо Томпи скривилось в подобии улыбки.
— Я же говорила, Джим, что у каждого имени своя история, — со смехом повторила Молли. — Но некоторые
Через два дня, когда Джим снова вдрызг напился, он припомнил этот разговор и убедился в правдивости слов Молли. У каждого имени своя история. Он размышлял о Молли, имя которой пришло из песни: о Томпи, само имя которого было вечным уколом его самолюбию; даже Перец мог рассказать историю о происхождении своего имени — а если кому-то не нравится этаистория, можно без проблем придумать новую. А Сильвия? Сильвия Ди Наполи? Чернокожая женщина с именем итальянским, как пицца? Ведь история такого имени — это уже целые полкниги. А Муса? Насколько было известно Джиму, фамилии у Мусы нет. Он просто Муса- закулу,а это уже само по себе история. Ну а Джим Туллоу? О таком имени и сказать-то нечего. Просто прозвище, за которым ничего не стоит; бессмысленный одноцветный ярлык, на котором нет ничего определенного, кроме примитивных сведений: национальность и пол.
— Все из-за этого Мусы, — бормотал себе под нос Джим, но, несмотря на пьяный угар, осознал, что сам не понимает, что имеет в виду. Внезапно он ощутил сильнейшую подавленность, а через одну-две минуты его сознание вдруг прояснилось, и он понял, в чем дело.
Дело в том, что до появления Мусы Джим был поглощен тем, что день за днем раскручивал новую историю, причем эта история не была связана ни с Сильвией Ди Наполи, ни с ним самим — это была их история (с достаточно увлекательным сюжетом и интригой, для того чтобы отвлечь его от мыслей о самом себе). Это была история о том, как они встретились в самолете; о том, как она в баре ирландца Тони рассказала ему о своей жизни; о том, как они навестили брата ее деда, живущего в Гарлеме, этого гнусного старого извращенца Фабрицио Берлоне; о том, как они приехали в Чикаго, где священник Бумер Джексон спас их от пуль малолетнего гангстера. Это была закрученная история о поиске личности, связавшая их друг с другом, как сцепляются пальцы любовников, которых силой разлучают навсегда. Это была длинная и скучная история, в которой действовали и всякие абсурдные персонажи, которая изобиловала тупиками и полуправдами, преграждающими путь к самому важному. Но стоило появиться Мусе — ох уж этот Муса! — с его харизмой и мистицизмом, с его непреклонностью, с его уверенностью в том, что «я шаман, и все, что я говорю, сбывается», — и Джим в мгновение ока был вынесен за скобки, словно очередной мультяшный персонаж или абсурдная ситуация.
Как только Муса явился им (будто по волшебству) в Северо-Западном университете, в кабинете доктора Коретты Пинк, Джим сразу же заметил перемены в поведении Сильвии. Исходя из своего прошлого опыта, Джим понимал, что Муса, как это свойственно шаманам, своим поведением провоцирует женщину на один из двух типов ответной реакции: либо она, как сообразительная девственница, бросится прочь от его назойливо ищущих глаз; либо, как заяц, пойманный лучом фар на дороге, будет, выбиваясь из сил, бежать вперед. А Сильвия, будучи, без сомнения, сообразительной, девственницей уже не была.
Будучи всего на десять лет старше Мусы (это все-таки не двадцатилетняя разница в возрасте с Джимом), Сильвия льнула к шаману, как молодая девушка к своему первому возлюбленному. Конечно, это были мелочи, но Джиму они бросались в глаза: уж слишком тесно она прижималась к нему, идя по чикагским улицам; вечером за ужином она с рассеянно-задумчивым выражением лица поправляла его косички, чтобы они не падали в миску с рисом; когда они желали друг другу спокойной ночи перед полетом в Новый Орлеан на следующее утро, ее поцелуй в щеку был слишком долгим; она, не
Разговаривая, они скоро вообще перестали обращать внимание на присутствие Джима. На его вопрос о том, что они собираются делать в Новом Орлеане, Муса ответил: «Мы здесь потому, что мы должны быть здесь». Сильвия при этом посмотрела на него испепеляющим взглядом. Когда же Джим спросил почему, она, покачав головой, ответила: «Так надо», а взгляд ее был таким, словно речь шла о чем-то совершенно очевидном и понятном. Джим привык уже получать такие высокомерные ответы от Мусы (как-никак, он ведь был закулу), но выслушивать подобное от Сильвии ему было нелегко. В представлении Джима все выглядело так: Муса появился и быстро уговорил их под каким-то неясным предлогом отправиться в Новый Орлеан. Вот уже три дня они здесь, а их поиски— только не ясно, поиски чего — не продвинулись вперед ни на шаг. Но Сильвия так превозносила Мусу, словно без него они вообще ничего бы не смогли (а это было явным унижением для Джима: ведь до появления закулуу них все шло хорошо).
Джим все-таки однажды загнал шамана в угол, когда вечером на съемной квартире он пил, а Сильвия мыла голову (именно этих двух занятий Муса избегал: из-за своих дредов и потому, что предпочитал алкоголю травку).
— Муса, — сказал Джим.
— Да, Джим.
— Зачем мы здесь?
— Ты пьян, — глядя на Джима, произнес Муса.
— Ну, пьян!
— Я здесь потому, что вижу в своих снах громадного орла, который мучает меня. Я здесь потому, что вижу в своих снах утонувшую принцессу, голова которой украшена подаренным ей вождем убором из морских раковин, а проснувшись, не нахожу ничего, кроме прибившейся к берегу доски и предметов женской гигиены. Я здесь потому, что вижу в своих снах белокожую женщину с чонгве,похожим на черный огурец, а когда она поет, ее голос звучит как труба. Я здесь потому, что вижу в своих снах Сильвию Ди Наполи и Джеймса Туллоу, а почему, пока не понимаю.
Джим растерянно заморгал, облизал губы и вдруг почувствовал, как его качает, и испугался, что колебания воздуха, порожденные безумством Мусы, могут свалить его с ног.
— Ты под кайфом, — объявил он.
— Нет, — снисходительно произнес Муса. — И здесь я потому, что моя судьба — в прошлом.
— Ты хочешь сказать, в будущем, — поправил его Джим.
— Нет, мусунгу, — мягко, но настойчиво сказал Муса. — В прошлом.
Он с самодовольным видом покачал головой, а Джим почувствовал головокружение и раздражение.
Но самое худшее для Джима произошло накануне вечером, когда он познакомил Мусу и Сильвию с завсегдатаями бара Молли. Томпи, Перец, сама Молли и все, кто был в баре, встретили Джима как старого приятеля и столь же радушно приветствовали его спутников. Но когда они узнали, что Муса шаман — он никогда не упускал случая сообщить об этом, — тот сразу же стал центром внимания. Муса, усевшись на вращающийся табурет в центре паба, сразу же оказался в плотном кольце мужчин, которые оттеснили Джима в сторону, отчего у него едва не случился нервный тик. Сильвия села на почетное место рядом со своим новым идолом и, не отрываясь, смотрела на него из-под накладных ресниц.
— Ну-ка покажи нам свою силу, шаман! — с вызовом обратился к Мусе круглый, как шарик, мужчина, имени которого Джим не знал. Его лицо по форме напоминало отражение на выпуклой стороне ложки.
— Я — закулу! — сурово поправил его Муса и покачал головой, словно доказывая это самому себе. — Мы получаем свое уменье во сне от Божественной Луны, когда бредим, страдая болезнью закулу.А истины, пришедшие к нам от великого вождя Тулоко, это такие же секреты, как фантазии подросшего мальчика о подруге его матери.